ВХОД
Войти через одну из соцсетей
ВОЙТИ ЧЕРЕЗ FACEBOOK ВОЙТИ ЧЕРЕЗ ВКОНТАКТЕ
Регистрируясь или входя вы принимаете Пользовательское соглашение и Политику конфиденциальности
      
Присоединяясь или входя,
вы принимаете Пользовательское Соглашение
ЗНАМЕНИТОСТИ

Доктор Лиза: Письма о любви и людях

2016-12-25 Доктор Лиза: Письма о любви и людях
Доктор Лиза: Письма о любви и людях
Эти записки - о буднях доктора Лизы. Хоспис, помощь бездомным, гуманитарная помощь. На форумах, в жж, в фейсбуке... Она писала всегда о людях, пропуская всю боль и страдание через себя. Ее называли святой наших дней еще при жизни. Дорогая доктор Лиза, мы вас очень любим, и так отчаянно не хотим верить новостям и спискам погибших...
Эти записки - о буднях доктора Лизы. Хоспис, помощь бездомным, гуманитарная помощь. На форумах, в жж, в фейсбуке... Она писала всегда о людях, пропуская всю боль и страдание через себя. Ее называли святой наших дней еще при жизни. Дорогая доктор Лиза, мы вас очень любим, и так отчаянно не хотим верить новостям и спискам погибших...
Фото: Facebook

Не бросит

Сегодня приняли больного – бомжа. Он жил на рынке, где когда заболел – могу только предполагать. Много пил, и неизвестно, как бы закончилась его жизнь, если бы на этот самый рынок не пришёл его РОДНОЙ брат, с которым они не виделись 15 почти лет.

Здоровый брат узнал его, забрал к себе домой(живёт в Святошино – а это район хосписа). Отмыл как мог, вытрезвил, обследовал в онкоцентре (рак лёгкого с распадом)и прописал у себя дома.

Положила в хоспис. Была уверена, что бросит, как многих у меня бросают. Взяла на заметку на похороны (Слава Богу место есть).

Брат приходит каждый день. Сказал, что похоронит сам.

Может быть ничего особенного в этом нет, но меня тронуло такое отношение.

Характер у него, конечно, специфический. Но у нас ему нравится.

К чему я это – наверно мне надо лучше думать о людях.

* * *
Единственный оксигенатор постепенно сдыхает. Поток кислорода не регулируется, из 14 больных трое нуждаются в кислороде( хоть и не продлит им жизнь , но успокоит). В Украине не купить.

Раймонда

Их у меня в хосписе было трое. Мама Елена и двое детей. Елене – чуть больше сорока. Рак шейки матки.

Детям – погодкам – 20 и 23.

Они всё время в палате с умирающей мамой. Сын возил её гулять на коляске и уходил из хосписа поздно ночью. Дочка приходила утром, потом бежала на занятия – и снова в хоспис.

Я почему-то не воспринимаю Елену одну – она слилась со своими детьми – или они с нею. Дети похожи на птичек. Наверное, про таких говорят «инфантильные». Что- то в них присутствует от совсем маленьких детей. Наверное, то как они разговаривали с мамой, как радовались тому, что ей удалось самостоятельно посидеть несколько минут.

О диагнозе и прогнозе знали. Видно, что не верят или надеются на чудо. А чуда не было. В данном случае не было.

Отца нет, есть бабушка. Её я не видела – она лежала в другой больнице.

Дети имеют гуманитарное образование (девочка ещё учится) а мальчик – мальчик у нас балерон. Он танцует в театре оперы и балета.

Почему-то эти дети вызывали у меня щемящее чувство жалости. Они говорят «Спасибо» и здороваются со всеми посетителями, открывают и закрывают двери всем, кто проходит в хоспис до или после них. Они всегда со всем соглашаются и никогда ничего не просят.

Я знаю, что они нуждаются, но они никогда ни о чём не просили. Они привыкли к тому, что на Украине не принято пока у нас помогать тем, кому помочь уже нельзя.

Мы – хосписные – потерпели поражение в борьбе. И с болезнью, и с существованием . С этим стерпелись не только я, но и мои больные. Правда. Удалось мне привести к ним в палату очень богатого человека, который выразил желание помочь самым – самым. . . Это трудный выбор. Привела к ним. Скажу честно, сказала ей, что «ради детей попроси, он сделает.» 

На мой вопрос :
– Леночка, чего бы Вы хотели попросить от господина Н. ?, – она ответила – Мой мальчик танцует «Раймонду» 28 числа. Обязательно посмотрите. . . Вам понравится.

PS. Я вот не могу этого забыть никак.

Надежда

Год назад давала интервью на киевском ТВ. Какой- то новостной канал. Запись была в самом хосписе, больные видели съёмочную группу и тем же вечером собирались обязательно посмотреть новости.

Я, зная об этом, на достаточно прямой вопрос молоденького корреспондента : «А правда, что ВСЕ Ваши больные умрут?» ответила, что все мы умрём когда- нибудь, в том числе и больные моего хосписа. Потом представила себе реакцию больных и близких и прибавила, откровенно соврав, что в хосписе всегда будет один больной, который поправится. Ну не удержалась, бывает.

На следующий день во время обхода – в каждой палате – слышала одну и ту же фразу: «Елизавета Петровна, мы Вас вчера видели, Вы же обо мне сказали, правда?. . . Я сразу понял(а).» 

Действительно, надежда умирает последней.

Йося Йося (Иосиф) Б.

Благодаря этому мальчику 10 лет я открыла детскую палату.

Три полных года назад, примерно в это же время в ординаторскую пришла женщина и встала на колени. «Нас выписали из госпиталя в Израиле летом. Мы думали, что все закончилось, но рак вернулся. Положите моего мальчика. Моего Йосю. Нам некуда больше идти.» 

Иосиф Б. 10 лет. Рак яичка. ст. 4. клин. группа 4. У меня не было места для него. Не было детской палаты вообще. Я до сих пор помню глаза и голос это матери. Как-то оправдывалась перед нею, не помню. Она стояла на коленях. Не плакала, а повторяла «Возьмите моего Йосю».

«Я возьму его, как только освободится койка. » 

Это последнее, что я ей сказала.

Койка освободилась к утру. Но маленький Йося умер и переводить было уже некого.

Мы освободили две палаты. Сделали просторную большую детскую, которой вот будет уже три года. Сделали за месяц. И приказы подписались сами собой, и мебель нашлась. Вот только я все время вспоминаю Иосифа и его маму на коленях. И мне больно, от того, что я не смогла им помочь. Сегодня я получила перевод из Израиля. «На детей хосписа».

Это маленький Йося мне помогает. Мне так кажется.

Материнское вечернее

Укладываю спать младшего. Под подушкой нашла написанный от руки плакат. Кривыми такими буквами. ХОСПИС ОТНИМАЕТ РОДИТЕЛЕЙ.

К моему отъезду в Москву приготовил. Он прав.

Не обезболили

Девочка, о которой писала здесь. Два часа назад. Ушла тяжело, с болями и одышкой. Родственники не разрешили обезболить этого ребенка. Хоронить её семье не на что совсем.

Последнее продали для того, чтобы вывезти её в Казахстан к «народному целителю, который лечил энергией солнца».

Господи, прости нас всех.

Новенькие

Больных много. В этот приезд, слава Богу, не было детей. Мальчик 18 лет, направленный в хоспис, так как отказывался от лечения, согласился на ампутацию. Уговорили, наверное.

Помоги им Господи.

9 палата – Люба, 42 лет, красивая, с косой буквально до колена – я только читала про такие косы – поступила в хоспис из реанимации. Больна три недели. Жалобы – на увеличение живота. Сделали ультразвук – а в животе свободная жидкость – асцит. Взяли на пробную – раскрыли и зашили обратно. Огромная опухоль желудка, с распадом и метастазами. Ни болей, ни жалоб не было. Она даже не поняла, что смертельно больна. Все спрашивала, что же такое с ней случилось. С ней все время сидел муж, держал её за руку, наклонив голову и глядя куда – то вниз – а на шее, вместе с крестом, висело любино обручальное кольцо. Она умерла почти мгновенно от профузного кровотечения в семь утра.

В 1 палате – под мирским именем лежит монахиня Марфа – а я её называла Александрой Федосеевной. Удивительной доброты женщина. Поддерживает больных молитвами. Лежит с Мариной, той самой, что хочет дожить до дня рождения.

2 палата – бомжиха. Вера. Верка – певица. Не знаю, почему так прозвали. Рак груди с распадом. Домой просится.

Сейчас Великий Пост. Кто может помяните их в молитвах. И помогите, если сможете.

Матери больных

Я пишу о всех матерях, которые бывают у меня. Возраст их детей – от пятидесяти до младенцев. До поступления в лечении их детей испробовано все. Доступное и недоступное. Операции, химии, облучения, изотопы, антитела – список длинный. Перечень проведенного лечения одновременно характеризует и достижения нашей медицины, и наше бессилие перед смертью.

Маленькая бумажка, подписанная тремя докторами – направление в хоспис.

Они приходят тихо, держа на руках или за руку своих детей. Смотрят в глаза и спрашивают, были ли в моей практике чудеса. Говорят совсем мало, не едят вообще, спят урывками и ставят свечки в храме хосписа.

Утром моя ординаторская напоминает приемную какого- нибудь депутата – посетители с просьбами помочь, купить, положить, дообследовать или отпустить в отпуск. Только матери хосписных больных никогда и ни о чем для себя не просят. Эта единственные люди, за которых и я не умею просить.

Время от времени мне приходится кидать клич о тех, с кем не справляюсь. О помощи матерям – не могу. Я не знаю, какими словами воспользоваться. Взрослым детям они поют колыбельные, которые пели когда их дети были маленькими. Когда матери поют, они раскачиваются в такт незатейливой песенки, как будто качают ребенка на руках. С маленькими они слиты настолько воедино, что говорят «мы поели, поспали, пописали. . .

«Не плачь, мама!» или «не плачьте мамо!» Так просят их дети, если видят на глазах слезы. Они вытирают слезы и больше при детях не плачут.

Ни у одной матери я не видела истерики. Наверное, чтобы не закричать, они закрывают рот рукой, когда выслушивают от нас неутешительные прогнозы. После смерти ребенка у них откуда- то находятся силы на оформление бесконечного количества бумаг и похороны.

Я помню одну мать, чей сын умер и она хотела заполнить стандартное заявление с просьбой не делать вскрытие. Она написала под диктовку слова «Прошу не вскрывать тело моего сына. . « и сказала: – Доктор, а ведь это уму непостижимо, что я пишу. . . .

Они приносят в хоспис фото своих детей, потом, после сорока дней. Подписывают сзади – Елизавете Петровне от мамы Инночки, Коленьки, Игоря. Это они, матери, попросили меня обязательно разбить цветник в память их детей. Когда будет достороено новое здание. Если оно будет достроено. . .

Карасики

Самуил Аркадьевич Карасик и Фира(Эсфирь)Карасик. Одесситы, Бог знает как оказавшиеся к старости в Киеве. В хоспис он привез её на коляске, тщательно осмотрел все комнаты и выбрал ту, что светлее, но гораздо меньше других палат.

– Фира любит солнце. Вы знаете какое было солнце в Одессе ? – Карасик задирал голову и смотрел на меня, щуря хитрые глаза, – Нет Вы не знаете, доктор. Потому что тут не такого солнца, в вашем Киеве.

– Шмуль, не забивай баки доктору, – вступала Фира, – она нас таки не возьмет сюда. После этого следовала перебранка двух стариков, и вставить слово было практически невозможно. Оглядевшись, Карасик объявил, что завтра они переезжают.

– В смысле, госпитализируетесь?, – поправила я. – Пе – ре – ез – жа – ем, доктор. Карасики теперь будут жить здесь, у вас.

Наутро перед глазами санитарки стоял Карасик в шляпе и галстуке, и Фира в инвалидной коляске, державшая на коленях канарейку в маленькой клетке.

– Это наша девочка, она не будет мешать.

Санитар из приемного молчас нёс связку книг, коробку из под обуви чешской фирмы Цебо, на которой было написано от руки ФОТО , рулон туалетной бумаги и аккордеон.

– Мы насовсем. Вот и привезли всё, чтобы не ездить по сто раз.

– Послушайте, Карасик, насовсем не получится.

– А! Доктор, я не маленький мальчик. Отстаньте.

Так и переселились. Фира не выходила из палаты, по вечерам мы слышали как они подолгу разговаривали, смеялись или ругались между собой. Карасик , в отличие от жены, выходил в город, и рвал на клумбах больницы цветы, которые потом дарил своей Фире, заливая ей про то, как купил их на рынке. Но цветы, понятное дело, были не такие, как в Одессе.

Общаясь с ними, я поняла, что Одесса – это такой недостижимый рай, в котором все лучше, чем где – нибудь на земле. Селедка, баклажанная икра, погода, цветы, женщины. И даже евреи. Евреи в Одессе – настоящие. Про Киев молчал. Один раз, они спросили меня – «А Вы еврейка, доктор?» Получив отрицательный ответ – хором сказали «Ах, как жалко, а ведь неплохая женщина.»  

Потихоньку от меня Карасик бегал по консультанатам, убеждая взять Фиру на химиотерапию, плакал и скандалил там. А потом мне звонили и просили забрать Карасика обратно, так как он не давал спокойно работать.

Карасик возвращался, прятал глаза и говорил, что попал в другое отделение, перепутав этажи. Он регулярно перепутывал второй этаж с седьмым, потому что не верил, что Фира умирает. И очень хотел её спасти, принося разным врачам заключение от последнего осмотра.

А вечером Фира играла на аккордеоне, а Карасик пел что- то на идиш.

А потом Фира умерла. Карасик забрал свои немногочисленные вещи. Канарейка живет у меня в хосписе. А его я встречаю иногда, когда езжу в Святошино на вызов.

Тритон

Был у меня лет пять назад пациент В. 45 лет. Благополучный, самодостаточный, очень богатый. У него была кличка Тритон. Так его звали между собой те, кто с ним работал.

В хоспис его привезли из-за границы. Так уж сложились у него обстоятельства, что из самых близких остались только телохранитель и шофер. Жена с ним рассталась. Бывшие подчинённые по работе привозили документы на подпись, стараясь сохранять оптимизм при посещении. Уходили поспешно, тщательно закрывая за собой дверь в палату.

Телохранитель с шофером выполняли роль сиделок и вечерами, когда В. спал, рассказывали медсестрам о бывшей крутости и суперобеспеченности нашего теперь В.

Со мной отношения у него поначалу складывались странно. Он оценивал в чем я одета, будучи знатоком брендов и фирм. Вместо «Здравствуйте, доктор» он произносил «Колготки у Вас дорогие, я сразу вижу». Или «Часы у Вас правильные». В смысле, марка часов.

Еду он заказывал только из ресторана, спиртные напитки ему приносил все тот же телохранитель из «старых запасов». Он не хотел ни от кого зависеть, считая, и справедливо считая, скажу вам, что он всё может сам. В палате все было его. Телевизор, белье, одежда, пеленки. Он не хотел ничего казенного. В общем, полное материальное благополучие. Вот только дома, где его ждут под конец жизни у него не оказалось.

Роскошный Мерседес стоял на приколе около хосписа, так и не понадобившись в последствии своему хозяину. Он провел в хосписе пять полных месяцев. Был всем доволен, и, несмотря на расхожее заблуждение моего персонала о том, что «все богатые сволочи», полностью его опроверг. Веселый, хорошо образованный, очень остроумный был человек.

Он не допускал мыслей о смерти. Не спрашивал результатов обследования. Не говорил о будущем. Я с трудом узнала, что он вообще осведомлен о своем диагнозе. Его раздражало, что в хосписе есть другие пациенты. Он мог потребовать осмотра и анализов в люойе время дня и ночи, и был очень разочарован тем, что одной ночью меня вызвали ни к нему, а к буянящему соседу по палате, который ничего в жизни, по его меркам, не достиг. Он не хотел быть равным с другими. Он был уверен, что из хосписа он поедет в клинику в Германии.

За пять месяцев мы сильно подружились. И вот наступил момент, когда он не мог встать, и, так как говорить о выздоровлении уже не приходилось, я спросила его, чего он хочет именно сейчас. Я ожидала услышать просьбу поправиться, съездить в Испанию, заказать редкое лекарство или привезти какого- нибудь консультанта. Цветы, виски, новый телефон, машина, сменить охрану и так далее. Его просьбы до этого дня не отличались разнообразием. Ну разве что по брендам и названиям вин. А он попросил меня принести ему козлёнка. Маленького козленка с непробившимися рожками. Потому что оказалось, что В. вырос в деревне. И его растила мать, а отец умер очень рано. И единственным светлым воспоминанием для него был маленький козленок, с которым он играл в деревне, когда был мальчиком.

Козленка я ему принесла. Он обкакал мою ординаторскую и орал или блеял – не знаю как правильно сказать. Зайдя в палату, санитарка сказала В. , что «сейчас будет сюрприз». Принесли козленка. Он был совсем маленьким, с не отвалившимся ещё пупочком. Его дал на прокат молочник. За 50 гривен. До вечера. В. не мог встать и козленка положили в кровать.

Он обнял его и заплакал. Впервые за пять месяцев.

Санек

В хоспис его привезла железнодорожная милиция. Окровавленный – сопротивлялся при «доставке», с огромной распадающейся опухолью слева на шее. В кармане держал газету со статьей обо мне. Статья эта, собственно и послужила причиной конфликта. Открылось кровотечение, кто-то пожаловался в милицию и гражданина Григорьева, 1958 года рождения, судимого, без определенного места жительства арестовали.

В отделении он развернул газету и потребовал привезти его в хоспис. «Петривна меня возьмет. Вот тут написано. Разойдитесь, сссуки!!» 

Ему не поверили, завязалась драка. Он их убедил. Привезли минуя приемное, сразу в палату. Первая фраза, которую он мне сказал заключалась в том, что он убийца. В тональности «не нравится – не бери». Отсидел 15 лет за убийство отчима. После освобождения бомжевал.

В палате был один, но так как был человеком общественным, в ней только ночевал, часами просиживая в холле хосписа.

Несмотря на то, что я разрешаю курить в палате, выходил на лестницу, без стука в ординаторскую никогда не входил, и за обедом или ужином приходил непосредственно к кухне, хотя еду больным сестры развозят по палатам. Ложку носил в кармане, вилкой не пользовался.

Говорил на фене, от него я получила не только сами блатные слова , но и их толкование. Даже органы имеют на блатном языке свое нзвание. К примеру «репа»и «бубен», «макитра» – это голова, а «свекла» – это сердце. И то и другое у него болело.

Я не спрашивала у него, как он попал в тюрьму. Он отчего-то решил рассказать сам. Спросила, не хочет ли он исповедоваться священнику. – Поп у тебя, Петривна, хлипкий какой – то. Не внушает. Ну его в жопу. Да и забздеть может. Я не раскаиваюсь. Сволочь он(отчим) был редкая, беспредельщик. Мать в гроб уложил. Вкуриваешь( понимаешь)? Он сидел около церкви во время службы. Ставил свечки, когда никого не было рядом. Но от «попа» упрямо отворачивался. Пришлось понять, а что мне оставалось делать. – Хата у тебя грамотная, но к Пасхе я от тебя уйду. Свободы хочу.

Санёк был самым политизированным. Я уже писала о том, что о всех политических течениях на Украине узнала от него. Жить не мог без газет, буквально умоляя принести ему все, что можно читать. Читал медленно, очень внимательно, вставляя смешные комментарии, особенно по депутатам Верховной Рады. Хотя и в стороне от российской политики тоже не оставался. Жириновский был у него «бакланом». Тогдашнего премьер министра Украины величал «дешевым фраером», Януковича – «честный пацан», заседания – «гнилыми базарами» и «шоблами».

Санёк умер ночью, от кровотечения. Всё закончилось минут в пять. Он даже не успел испугаться.

В тумбочке нашли записную книжку и бумажную иконку Николая – чудотворца. По той же записной книжке нашли и сокамерника, который не опустился после тюрьмы и едва сдерживал слёзы, забирая «Сашку» в последний путь.

Он оплатил его похороны. Вот только не было места , где закопать его. Я купила землю на кладбище недалеко от Киева, где сейчас хороним хосписных бомжей и малоимущих, не имеющих своего места. На первой могиле хосписного кладбища стоит крест на котором написано «Александр Григорьев». ё

Его последним желанием было сфотографироваться «в натуре с тобой , Петривна и шобы висела это не на доске «Их разыскивает милиция», а где- нить ещё. Я тебя обниму, Петривна!»

Стасик

Совсем маленьким в 1945 году он подорвался на мине в Киеве. Ему оторвало стопу и пальцы на одной руке. Это все, что мне было известно о нем. Судя по истории болезни, его сдали родственники в дом инвалидов. Оттуда я его и забрала для обезболивания.

Стасик не мог нормально разговаривать, среди многих отклонений у него было расстройство речи , называемое эхолалией. То есть на вопрос «Больно?» – он отвечал «Больно.» «Не болит?» – «Не болит. « Так и общались. Новые слова он повторял по несколько раз. «Ли- за . Лу- блю. Ма – шин- ки. Муль- ти- ки».

У него не было среднего настроения. Эмоции выражал или в смехе, или в плаче. И то и другое делал от всей души.

Стасик провел у нас три месяца. Он был обезболен, и так как катастрофически не хватало мест в хосписе, я выписала его обратно в дом инвалидов, оставив его на выездной службе. Я считала его умственно отсталым, из таких, кому все равно где находится. Он громко заплакал, когда санитары из дома инвалидов приехали забирать его. Пришла в палату, объясняя, что он поедет домой, а мы будем приходить к нему в гости. Стасик уткнулся носом в стену и не ответил ничего. Даже не повторил, как делал раньше.

Когда его увозили, он закрыл лицо руками и не посмотрел на меня.

Наташа

Я писала истории болезни, когда позвонили из поликлиники и попросили принять ребенка четырех лет. Опухоль ствола мозга, кома.

Девочку на «Скорой» привезли мама и бабушка. Она была похожа на спящую фарфоровую куклу. Локоны черных волос, аккуратно уложенные мамой на подушке, пухлые розовые щеки, длинные ресницы, кружевная рубашечка. Ангел.

Первые два дня мама не общалась ни со мной, ни с другим персоналом. Ни слова. Бабушка выходила из палаты только подогреть еду, которую привозили из дома.

Приезжал вечерами отец – черный от горя, он садился около кровати и долго держал Наташину руку в своей. Просидев так несколько часов, он уходил, не говоря ни слова. Они были как глухонемые, говорили только жестами и глазами.

В течение следующей недели мы немного привыкли к друг другу и потихоньку разговорились. Наташина мама рассказала о благотворительной организации, которая нашла денег на операцию в Германии. От этой операции её отговаривали врачи – украинские нейрохирурги, но «организация» сказала, что это от зависти, и потому что в Украине таких операций не делают. Девочку отправили на лечение в Мюнхен. Автобусом. Ехали полтора суток. Немецкий доктор, посмотрев снимки в операции отказал и сказал, что ничего сделать нельзя. Локализация и размер опухоли были такими, что никакими способами, ни гамма – ножом, ни другими многообещающими методами извлечь было нельзя. Мать спросила, зачем она приехала. Он не ответил. Благотворители также развели руками – не знали. . .

Прошло два дня. Наташа ослепла и перестала говорить. Правая ручка и ножка повисли плетью, она все больше и больше спала. Ребенка решено было отправить на Родину. От мэрии предоставили билет на самолет до Киева. Благотворители так и не появились.

«Когда самолет поднялся над городом и пролетал над большим полем, я хотела одного – чтобы всё это кончилось. Мне так хотелось, чтобы этот самолет упал и мы с Наташей умерли вместе. Но мы не упали. Теперь мы здесь.» 

« Муж – Володя – порубил в доме все иконы. Он больше не верит в Бога. Попросите Вашего батюшку не заходить к нам.» 

Володя тоже стал понемногу разговаривать с нами. «Объясните мне одно – зачем все это? Почему моя дочь? Почему все вокруг такие гады, а? »

Он даже не говорил – он рычал. Медсестры его боялись.

Рано утром началось преагональное состояние. Вызвали отца с работы. Он, как всегда, сел около кровати и взял её ручку в свою. Когда стал менятся характер дыхания – отец заметался по палате, срывая с себя галстук и разрывая в кровь пальцы своих рук. Мать сидела не шевелясь. Сестры испуганно позвали меня с другим доктором.

Владимир спросил – «Это всё?» – таким голосом, что мне захотелось исчезнуть с лица земли. Пересилив себя сказала «Пока нет. Но Наташа умирает.» «А мне что надо делать ?» – прохрипел он.

Мать закрыла лицо руками. Я спросила, не хотят ли они взять Наташу на руки. Потеплевшим голосом он спросил : «А можно ?» Усадила их на диван и передала им ребенка. Они держали её последние десять минут. Мне казалось бесконечностью слушать её хрипы. Но чем реже дышала маленькая Наташа, тем спокойнее становился отец. Это он сообщил « Всё. Она ушла», когда девочка перестала дышать.

«Разрешите мне подержать её ещё.» Они долго сидели, держа в руках девочку. Потом осторожно переложил её в кроватку, поцеловал. – Я не купил ей туфельки с камушками. Она очень хотела. – Вы пойдете в магазин и купите ей сейчас. – Пойду. Простите меня, ладно. – Это Вы нас простите. – Доктор, а дальше что? Я не нашла что ответить.

Страстная пятница

Вот уже третий год с наступлением Страстной Пятницы я вспоминаю мальчика Игоря. Ему было 13 лет. Его отец – православный священник в селе под Киевом.

Узнав о болезни сына, а мальчик заболел когда ему было два года, отец дал обет. Он оставил светскую работу и посвятил себя служению в церкви. Закончил Духовную академию и был рукоположен. Приход ему достался маленький и заброшенный. Своими руками восстанавливал храм, библиотеку и трапезную.

Жила семья недалеко от хосписа в служебной однокомнатной квартире, которую семья получила от ЖЭКа , в котором отец Георгий работал дворником. За 20 долларов в месяц и жильё.

Мальчик был измученным болезнью, слабеньким, но очень мужественным. Он редко плакал, мало просил и единственным из его капризов было «Попить с Петривной чаю». Он приглашал меня в палату, мы договаривались о времени, и с отцом Георгием и матушкой Таней мы пили чай, обсуждая погоду, цветы, и церковные дела в Песковке. Игорь говорил только по украински и учил меня языку.

В чистый Четверг, Игорь объяснял мне, что надо обязательно хорошо умыться с раннего утра – обязательно холодной водой, и что нужно найти самую холодную воду в хосписе. Мы объехали на его коляске все раковины и нашли «самую холодную» в ординаторской. В пять утра, как рассказали сестры, он плескался в раковине. Отец вместе с другим священником причастил его и украсил палаты вербой.

Семья готовилась к Пасхе. Отец Георгий тратил по три часа в электричках, добираясь до храма. Вставал в четыре утра, ехал на службу, исповедовал, причащал, наставлял, а вечером возвращался в хоспис, где доживал последние дни его сын.

Так случилось и в Страстную пятницу. С Игорем осталась мать. Мы вместе сидели у постели Игоря, когда началась агония. Я взяла её за руки и мы держались друг за друга некоторое время после того, как он перестал дышать. Таня не плакала, мы долго сидели обнявшись и молчали. Я долго набирала номер отца Георгия, чтобы сказать ему о том, что Игорь ушёл. Трубку взяла какая-то женщина и сказала, что отец Георгий выносит Плащаницу и подойти не может. После службы кто-то привез его на машине попрощаться с сыном.

Хоронили его в воскресенье под ХРИСТОС ВОСКРЕСЕ.

Отец Георгий продолжает служить в том же храме в Песковке. Он приезжает в хоспис – днем и ночью – когда есть нужда в нём и причащает умирающих детей, утешает родителей, и исповедует самых сложных больных, которые не идут на контакт практически ни с кем. Он же их и отпевает, так как проведя с ним время, родственники больных не хотят других священников. Он никогда не берет за требы ни денег, ни подарков.

Несмотря на то, что у меня есть земля в Киеве для похорон бомжей, он готов на своем церковном кладбище хоронить их.

Совсем недавно я узнала о том, что ни один из тех, кого он окормлял в хосписных палатах, не знает о том, что у отца Георгия здесь же три года назад умер маленький сын.

Жизнь продолжается

Есть вещи, которые невозможно объяснить. В силу обстоятельств я на стороне больных, стараясь разделить их переживания. Так или иначе, общаясь с ними, становится не возможным не разделять мир на хороших и плохих, оставаясь беспристрастным наблюдателем.

Ольге было 25. Двое детей. Мальчик и девочка – погодки 4 и 5 лет. Муж старше её лет на десять. Не работала. Рано выйдя замуж занималась детьми и домом.

Меланома, больна 3 года, процесс остановить не смогли. Привезли из дома – маленькая квартира, муж не хотел, чтобы дети видели как умирает их мать. Худенькая, с большими синими глазами. Метастазы в позвоночник, боли.

Она все время ждала детей. К их приходу она подкрашивала губы и переодевалась в привезенную из дома одежду. Для них она складывала фрукты, которые оставляла после хосписного полдника. Под подушкой держала зеркало, в которое обязательно смотрелась, когда слышала шаги около своей палаты.

Их приводил муж, почти каждый день. В первые визиты дети жались к кровати, дарили маме свои рисунки. Тихонько приходили и уходили, держась за руку отца.

За неделю освоились – стали играть с рыбками и канарейками в коридоре хосписа, любили подглядывать в другие палаты, и часто спрашивали что у нас будет на ужин.

Санитарки плакали и кормили их тем, что принесли для себя на суточное дежурство. Они же переплетали девочке лохматые косички, которые отец не научился заплетать.

Потом стали приходить реже. Ольга плакала и молчала. Муж звонил редко.

Недели через две отец привел их снова. У девочки были красивые бантики, мальчик – в свежевыглаженной рубашечке. Есть они больше не хотели. И картинок с собой не принесли. Постояли у Ольгиной кровати и сказали, что сегодня идут в зоопарк.

Проводив их до лифта, вернулась в отделение. Санитарка смотрела в окно. – Смотрите, доктор! Я подошла и увидела, как около ворот больницы стоит молодая женщина. Выйдя из дверей, дети бросились к ней, каждый взял её за руку . Припрыгивая, они пошли дальше. Мы помолчали.

А потом пошли в палату, где громко плакала Ольга.

Опоздал

На таких, как Раиса держится мир. Она долго не хотела ложится в хоспис, потому что внуку нужно было идти в школу. До школы оставалось ещё почти полгода, но она объясняла, что подготовительные курсы – это важно, и занятия в танцевальной школе, и в художественной – все это пригодится в будущем.

Наверное, она чувствовала, что не доживет до 1 сентября и старалась успеть дать мальчику как можно больше.

Спросила, где мать ребенка. – В Москву подалась. Бестолковая. . . А я что? Я – бабушка. – Давно уехала? – А как родила. Из роддома принесла и усвистала. Жалко мне её. Шесть лет назад невестка оставили новорожденного мальчика и уехала на заработки.

Раз в год, на день рождения мальчика – Гришки – присылала открытки. Квартира была очень чистой и очень бедной. Ничего лишнего. Осматривая Раису, я поразилась тому, что спит она на кухне – на старом продавленном диване. В бывшей её спальне переселили Гришку, которому оборудовали маленькую парту и повесили книжные полки.

Он называл её мамой. О своей родной матери за полной ненадобностью и не спрашивал. Отец Гришки – Раисин сын, работал плотником на каком – то заводе, и я его видела один только раз. Гришка же с интересом смотрел, когда мы приходили к Раисе, и спрашивал отчего это у бабушки – мамы в животе дырки с мешочками.

У неё были сильные боли, но догадаться о них можно было лишь по побелевшему лицу и стиснутым губам. Ни звука, ни стона. Только жалобы на усталость. Когда стало невмоготу, Раиса ослабла и мы перевели её из дома в отделение. Там же я познакомилась с её мужем – Николаем. Он с Гришкой приходил каждый вечер.

Гриша – был таким же как Раиса. Тихим и очень послушным. Не кричал и не бегал, если выходил из палаты, то прижимаясь к Раисе. А муж Николай все время молчал. За месяц он один раз спросил меня «Ну как она ?». Я просто посмотрела на него, так как ответить было, в общем – то, нечего.

А она менялась – и так будучи очень замкнутой, стала односложно отвечать на вопросы. Просила позаботится о Гришке, когда её не будет. И такая тоска стояла в её глазах, передать вам не могу словами.

Вскоре Раиса не могла поднятся от слабости. Но упрямо отказывалась от помощи по уходу за собой, делая все свои нехитрые дела медленно, с передышками, но самостоятельно.

А Николай однажды пришел один, без Гришки. С большим букетом цветов. В палате он пробыл недолго, и выйдя из неё, выглядел очень подавленным. Спросила, что случилось. – Да вот, цветы принёс. А она не говорит со мной.

Зашла к Раисе, села на кровать . – Раиса, он Вас любит. Посмотрите какие красивые цветы. Давайте их поставим в вазу. Она приподняла голову от подушки, посмотрела мне прямо в глаза, и, помолчав, ответила : – А почему он меня не любил раньше? Поздно теперь, Елизавета Петровна. . .

Гуманитарная помощь

Тётка, с крашеными пергидролью волосами, ворвалась ко мне в кабинет, распространяя шлейф духов GUERLAN – видимо, из серии восточных ароматов. Впечатление, что в парфюмерной лавке разбили флакон и так и оставили.

– Это хоспИс?, – с ударением на И, спросила она, не поздоровавшись. – Да. Вам можно помочь? – Я сама кому угодно помогу. У меня будущая родственница умирает.

Разобрались что к чему. Крашеная блондинка – товаровед местного крупного универмага, выдает замуж дочку. Мама жениха заболела совсем некстати. Заказан стол в ресторане, приглашены родственники. А «будущая родственница», пройдя курс облучения, так и не поднялась на ноги. И вот – к свадьбе все готово, а тут такое. Лежит, плачет, есть отказывается. Причин держать будущую родственницу в больнице не нашли, готовя к выписке. Но – посоветовали обратится в хоспис. По документам – да, наша больная. В перспективе. Клиническая группа 4, болей нет, ходить не может.

Пошли смотреть. Обычная женщина, скромная, стыдящаяся своего состояния, извинялась за неудобства, причиняемые ею. Учительница русского языка и литературы. Рада за сына, говорила, что хоть в коляске, но на свадьбе будет обязательно.

Когда больная услышала о возможном переводе к нам – стала отказываться. « Я очень хочу домой, отпустите меня, очень Вас прошу. « Не хочет – значит не хочет. Сообщила товароведу.

– Что значит не хочет? А МЫ кто? А свадьба? Это ж не поминки. ПОймите, доктор, у меня единственная дочь. И зятя я везде в жизни устрою. Они ж нищие. – Я не могу госпитализировать её без согласия. – А Вашего согласия никто не спрашивает. У меня будет разрешение САМОГО ( указала имя чиновника, который будет настаивать на госпитализации).

– Это Ваши проблемы, но мы не можем положить насильно человека. – Она уже не человек. Какое счастье, что у молодых есть Я!, – при этом она томно вздыхала, и запах духов казался совсем невыносимым.

На том и расстались. Нечего говорить о том, что больную на следующие сутки перевели к нам. Она так же просилась домой. Она повторяла это каждый час. Товаровед пришла к нам, узнать о том, насколько долго мы может «держать её». Я пыталась уговорить её нанять сиделку дома для неё и все таки перевести её домой, учитывая желание пациентки. Бесполезно. Она кричала о том, что не позволит испортить медовый месяц дочери. Сообщила о том, что оплатила поездку на Кипр, и после бракосочетания, молодые отбудут туда. Клеймила нас гневом, обвиняя в том, что «хоспИс – это сфера обслуживания и ничего больше. И в магазине я продаю товар всем, а не тем, кому выберу».

Пройдя по хоспису, несколько присмирела. Так как денег за лечение мы не берем, сокрушалась о том, что нет частных приютов в Киеве. За день до свадьбы товаровед появилась снова. С большой коробкой. – А гуманитарную помощь принимаете? В коробке было сто рулонов туалетной бумаги.

Больная умерла через четыре недели. Молодые были на Кипре. Тело учительницы забрали родственники товароведа.

Сын

Старика привезли в конце рабочего дня. Из анамнеза удалось установить, что живет один, лечения не получал или получал давно. Опустившийся, с запахом устоявшегося перегара, безразличный к окружающему. Подняв карточку в архиве, узнали, что болен почти пять лет, была операция, в больнице не появлялся с момента операции. Больше не обследовался, не наблюдался, не приходил, на звонки из регистратуры не отвечал.

На следующее утро в хоспис пришёл мужчина – спросил поступал ли к нам больной Н. Сестры отправили ко мне в ординаторскую.

– Вчера привезли Н. В какой он палате?
– В шестой. А вы родственник больного?
Мужчина вздохнул, и глядя в пол ответил :
– Сын.
– Вас проводить к нему?
– Нет. Скажите, что ему нужно принести?
– Может еду, которую он любит.
– А что он любит?
– Не знаю. Думала, что Вы скажете.
– Он не жил с нами. Тридцать лет назад развелся с матерью.
– Я могу пройти в палату с Вами.
– Нет. Не могу.
– Почему?
– Ненавижу. Я из-за матери пришел. Она просила.
– Он Вас обижал?
– Не помню. Пил. Помню, как мать плакала.

Он приходил каждый день, как по часам, с пяти до семи и сидел в холле хосписа, сцепив руки и глядя в одну точку. Иногда, устав сидеть, подоходил к окну и подолгу смотрел на улицу. Справлялся о его состоянии, приносил фрукты и пеленки и уходил, чтобы вернуться на следующий день и проделать то же самое.

Это продолжалось почти месяц. Изо дня в день с пяти до семи. Когда Н. умер, мы позвонили по указанному им телефону. Было три часа дня. Через полчаса он был в хосписе. Спросил, что нужно делать и куда идти, чтобы похоронить его. Мы готовили все необходимые бумаги. Я попросила подождать немного, чтобы закончить эпикриз.

Он подошел к закрытой двери палаты, где лежало тело Н. , – взглянул на меня вопросительно, и получив мой кивок, немного постоял молча и все же вошёл туда.

Мать

С фотографии на меня смотрит редкой красоты девушка с совершенно седыми волосами.

Юля. Ей 26 лет и она проходит очередной курс химиотерапии в отделении. О ней мне пишут её друзья – с просьбой помочь. Прочтя эпикриз, становится ясно, что помочь уже нечем. Позади несколько операций, химиотерапия, ради которой продана квартира в Киеве, облучение.

Я осторожно посылаю хосписного доктора поговорить с матерью. Он пишет мне письмо, в котором говорит о том, что мать убита горем и надеется на чудо. К хоспису не готовы.

Она родила её в 33 года. Этот ребенок был её жизнью. Эти слова она потом будет кричать у постели Юли. – Я любила её больше всего на свете. Больше Бога. И теперь её он забирает. Потому что это грех так любить ребенка.

Таня – мать – врач. Она изучила все детали заболевания дочери. Ездила в Москву для пересмотра стёкол, так как до конца не могла поверить в страшный диагноз. Она знает наизусть статистику рака молочной железы, процент ремиссий и выживаемость. Она произносит эти цифры и повторяет одно и тоже – Лиза, сделай что- нибудь. У меня никого нет. Меня все гонят. Помоги нам. Помоги спасти её. Молчу. Сказать мне нечего. В хоспис забрать тоже не могу – нет ни одного места и двое детей в хосписе.

– Таня, отпусти её.
– Я не могу, понимаешь?? Господи. . . Юля Муж приходил по несколько раз в хоспис
– Елизавета Петровна, поговорите с ней. Мы не можем так больше.

Поднимаюсь к ним опять. Обнимаю. Смотрю вместе с ней, как меняется лицо Юли. Прошу не плакать, говорю какие-то слова. Пытаюсь убедить быть сильной, так как впереди совсем тяжелое время.

Понедельник. Началась длительная агония. У меня выключен телефон. Нашла через интернет – позвонила кому-то в Москве, чтобы объявить через инет.

Позвонил Варенников Петя с Кураева – «Лиза тебя ищут». Ну и силы в ней. Горы сдвигает. Прихожу к ним .
– Таня, она уходит.
– Я вижу. Я не отдам её никому, – говорит она, раскачиваясь в такт словам.
– Таня, пожалуйста, не надо.
– У ней никто не прикасался, ты понимаешь? Она девочка ещё. Я не хочу, чтобы её кто- то трогал. Муж – отец Юли тихонько пытается погладить её по голове. Около кровати – икона святой Иулии и образ Божьей матери. Вокруг иконы – лекарства.
Таня целует руку дочке, в сгибе у локтя, и старательно вытирает слезы, чтобы Юля не видела их. Юля уже не видит почти ничего. – Я не отдам её туда. Помогите привезти домик. Домик – гроб. – Я купила вчера свадебное платье для неё, перчатки и фату. Красивые. Значит, понимает, что конец совсем скоро.

Я могу уходить. Прошу отца не отходить от Тани. Чтобы занять её хоть чем-то, даю в руки баночку с водой и ватку – смачивать губы Юле.
– Да – да, конечно. Лиза, я хочу умереть вместе с ней. – Давай не будем сейчас об этом говорить. Она пока жива, ты ведь слышишь как она дышит? – Слышу. Значит, я буду жить на кладбище. За что нам это? Достает фотографии – от рождения до прошлого года. Показывает.

Через несколько часов пришла к ним опять. Та же поза, также целует руку. – Доча, тебе больше не будет больно. Ты больше не будешь мучиться. Лицо залито слезами, она их больше не вытирает.

– Иди, доча, иди туда. Там не больно. . . Видишь, Лиза, я сильная.

Людка

Она поступила из родильного дома. А туда – с вокзала. Бомжиха с тридцатилетним стажем.

Людке было около сорока лет. Никаких документов при ней не нашли, кроме справки из железнодорожной милиции о том, что у гражданки Иванченко Людмилы Владимировны документы утеряны. Дежурный доктор позвонил мне и намекнул « Вы сами с ней пообщайтесь, раз их так любите. А меня – увольте.»

Обритая под ежик молодая женщина. Выглядит моложе обозначенных в истории болезни сорока лет. Высокая, я едва доставала до её плеча. Плачет. Осторожно пытаюсь заговорить.

– Вы кто?
– Людка.
– Почему плачете, Люда?
– Домой хочу.
– А где Вы живете?
– На вокзале. Не на помойке. Чего пристали?
– Вы полежите у нас, пока не остановят кровотечение. А потом посмотрим.
– Таблички хоть отдайте, – разрыдалась она в голос.

Иду в приемное. В грязном узелке – картонные таблички « Помогите собрать на операцию». «Погорельцы». «Помогите похоронить отца». Принесла. Людка немного успокоилась и положила их в тумюочку около кровати. Кровила она сильно.

В роддом с вокзала отвезли, оттого, что другие обитатели вокзала решили, что у неё выкидыш. Выкидыша не было, а был запущенный рак шейки матки. Кто-то из роддома вспомнил о нас. Людка не сопротивлялась только от сильной слабости- всей её натуре претило пребывание в «режимном учреждении», как она нас называла.

– Я, Петривна, долго тут не могу. А на вокзале лет с 10 – 12. Мать умерла, потом отец дом поджег по пьяни, но меня не бросил. И уехали мы в Киев.
– Ты мать помнишь?
– Помню, – плачет. – Она тоже по – женски болела. Хорошая она была.

После осмотра становится ясно, что и у Люды когда-то были роды. Спрашиваю. Отвечает, что родила больную девочку, которая умерла на третий день после родов. Говорит, что похоронила рядом с матерью. Вымысел у бездомных часто перемежается с правдой, поэтому на правдивый ответ рассчитывать особо не приходится.

– Ты что, ездишь на кладбище ?
– Я ж не дикарь какой, Петровна. У нас все, как у людей. Езжу. На Пасху. В плацкарте. В Житомирскую область – оттуда мы.
– А муж был у тебя? Ну, отец ребенка кто был?
– Да так, не стоит говорить о нем. А замуж я не могу, документов нету.
– Как ты жила?
– Как все. Понимаю, что разговорить её не удается и встаю.
– Погоди. У тебя помада есть? А то тут лежу, вся такая страшная. Приношу ей свою помаду.
– Тон не мой. Я поярче люблю. А фирма хорошая. Разбираюсь я в этом. Год назад ещё торговала косметикой. На рынке стояла. Сейчас не могу уже.
– Люд, а ты знаешь что с тобой?
– По – женски что – то. Может климакс.
– Ты хочешь знать свой диагноз? Она замолчала на какое – то время. Взяла зеркало, осмотрела себя с новой помадой. Потом спросила
– А мне надо знать? Это изменит что – нибудь? Я была не готова к такому ответу .
– В твоем случае, ничего не изменится.
– Вот и хорошо. Не будем тогда о грустном.

Вот такие они, бомжи. Вроде косят под дураков, а иногда пробивается среди всего напускного какое – то понимание ситуации, которое не всякому глубоко образованному интеллигенту доступно.

– Людка, а ты любила ?
– Ага. А он меня бросил, гад. На картошку променял.
– Почему на картошку? Людка плачет опять.
– Дом нашел брошенный около Прилук. И ушёл. Картошку сажать. А мы вместе жили.
– На вокзале?
– Вот ты говоришь, на вокзале, на вокзале. А я не пью, не курю, – при этом она очень выразительно посмотрела на пачку сигарет у меня на столе. Я почувствовала себя падшей. Правда. – В церкву хожу иногда. И на вокзале не под платформой живу.
– А где? Людка поправила рукой свой обритый ежик волос, тряхнула плечами и гордо ответила: – В зале повышенной комфортности. Слыхала про такой? Ну типа бизнес – класс. Володька – мент меня туда пускал. За две гривны.
– А ты там долго. . . жила?
– Три года почти.
– Так он под Прилуки поехал?
– Ну. Я бы пешком ЗА СВОЕЙ ЛЮБОВЬЮ пошла, да не дойду теперь. – Людка плачет опять.

Она ходила в хосписную церковь на все службы, пока не слегла совсем. Готовилась пойти к нынешнему мэру Киева с абсолютной уверенностью, что он даст ей квартиру в городе. Маленькую, но свою. Перед смертью она не могла говорить. В палату к ней мы вошли вместе со священником, который причащал больных в отделении. Людка из последних сил, головой показывала на чашу.

– Причаститься хочешь? Она кивнула и облегченно закрыла глаза.

Я похоронила её рядом с Саней Григорьевым.

Андрей и Ольга

Им было по 24 года. Одесситы. Пять лет прошло с тех пор, как они венчались у нас в хосписе. Красивая пара.

Андрей заболел внезапно. Его пытались лечить в нескольких больницах и последний путь протекал по маршруту больниц Одесса – Киев. Позади масса консилиумов – и приговор. «Безнадежен». В хоспис.

Ольга зашла к нам вместе с матерью Андрея. Имени матери не помню – но её лицо и глаза, как будто расколотые болью пополам узнаю сразу даже сейчас.

Оля – большеглазая, с каштановыми волосами, высокая и тоненькая. – Он поправится, потому что я его люблю. Она не находила себе места. Металась по палате и отделению, открывала и закрывала двери, отвечала на бесконечные звонки друзей из Одессы по обоим телефонам – своему и мужа. Подходила к окну, смотрела в него, подходила к кровати. Говорила с ним, плакала, снова говорила, снова плакала. Заходила в церковь, ставила очередную свечу, и возвращалась в палату. А ему становилось хуже очень быстро.

Вечером Ольга влетела в ординаторскую и сказала – Я хочу обвенчаться. Это можно? Ответили, что можно, если согласится священник. – Мне надо сейчас, я чувствую это. Ведь если мы повенчаемся, то тогда мы встретимся с ним после смерти. Это не было вопросом – это было утверждением.

Священник, который и был в хосписе всего первую неделю, венчал их на следущее утро. Мы были свидетелями и держали свечи и венцы. Андрей лежал. Мы плакали. Венчальная свеча дрожала в его руке и Ольга держала её вместе с ним.

Счастливая Ольга после таинства поехала вместе с мамой Андрея встретить кого – то из родственников. Через час мы позвонили ей и сказали вернуться. Когда они вернулись, Андрея уже не было. Бегущие шаги и крик «Андрей, ну не надо!» Ещё через час спросила – Оля, что мы можем сделать для тебя? – Я к нему хочу. Она как ребенок, прижалась ко мне и долго плакала.

Она пишет в хоспис письма. И подписывает их до сих пор – Андрей и Ольга.

Руководящий работник

В Святошино мало богатых квартир. Среди наших пациентов, которые обслуживаются выездной службой, их нет вообще. Исключением явился один больной, которого передали из ведомственной поликлиники. Новый дом с арками, полупустой, так как был отстроен совсем недавно, с горой невывезнного мусора вокруг.

Лифт работал, что несказанно обрадовало нас, постоянно испытвающих на своих ногах недофинансированиеи и изношенность киевского ЖКХ. На 15 этаже – две квартиры. Нам – в ту, что налево. Дверь открыла молодая женщина лет 30.

– К Витольду Ивановичу? – величественно спросила она. На ней была короткая юбка и открытая блузка с надписью ШАНЕЛЬ. На руке блестело тоненькое обручальное кольцо. Мы покорно кивнули. – Пройдите и подождите меня на кухне. – Значит так, – так же величественно продолжила наша собеседница, – Витольд не знает, что вы из хосписа. Он вообще ничего не знает. – А что Вы хотите от нас? – Чтобы Вы осмотрели его и ушли . И отзвонили тем, кто вас сюда прислал. Мы недавно поженились, а тут побыть вместе не дадут.

– А кто нас прислал – это не вы передали просьбу в поликлинику?
– Дети от первого брака.
– Понятно. И такое бывает. Отзвонив диспетчеру, узнала, что действительно, вызов передан по просьбе сыновей Витольда, которые не живут с отцом.
– Вы хотите положить его в хоспис?
– Не приведи Господи. Они ж не отвяжутся тогда. Мне надо успеть решить имущественные вопросы.
– С нами Вы их не решите.
– Понимаю. Подметки на ходу режут. Они узнали, что Витольд болен раком и теперь будут претендовать на квартиру. А я пока прописана в Николаеве. Нотариус будет только завтра. Её откровение удивляло.
– Вы недавно поженились?
– А что Вы так это спрашиваете? Да, недавно. Имею право. Вы думаете легко говно грести за ним? Из него валит как из паровоза. Фу.

Проведя инструктаж и пригрозив, что на правах новобрачной, она запрещает нам произносить слово «рак» и требуя только запись в амбулаторной карте об осмотре, она разрешила нам пройти к больному. На двухспальной кровати лежал худой мужчина шестидесяти лет.
– Алечка, это из поликлиники?
– Да, Витольдик, – ласковым голосом сказала она. На вопрос, давно ли он болен, Витольд ответил что около года, когда был прооперирован по поводу непроходимости кишечника. После операции все разговоры с врачами вела Алечка – бывший секретарь из департамента, в котором он работал.

Алечка так хорошо ухаживала после операции за бывшим шефом, что они решили поженится. И три месяца назад осуществили свой союз. Не сразу, конечно, так как Витольд Иванович был женат раньше, и нужно было время на неприятный бракоразводный процесс. Стоило это больших денег и нервов. И теперь здесь будут жить не они с первой женой, как планировалось, а с Алечкой. Ведь она из Николаева.

С бывшей семьей он не общается, дабы избежать неприятных моментов. Ни в чем не нуждается. От обезболивания отказался. Все вопросы по состоянию попросил решать со второй женой. Отказ подписал на бумаге. Так как спросить, собственно, было больше нечего, поинтересовалась, кем работал Витольд Иванович до болезни. За него ответила Алечка.
– Он был руководящим работником. На этом с Витольдом, который молча лежал почти все время, мы и распрощались. Он не спросил ничего и только внимательно смотрел на сильно нервничающую супругу. Алечка выдвинула нас снова на кухю и прошипела

– Вот теперь отзвоните им. Деткам. Лечить они его решили. Поп звонил тоже. Не от вас, случайно?
– А Вы не хотите сказать ему о том, что он очень тяжело болен?
– Я разберусь, что говорить сама. Уходите. Скажете ему – буду вас судить. Не имеете права. Я законы знаю. Такой хай подниму – ни вам, ни им мало не покажется. Он Вам сказал, чтобы общаться только со мной?
– Сказал.
– До свидания.
Лёшка, второй врач, сказал мне в лифте:
– Сучья у нас работа, Петровна.

Миша Неверицкий

Дважды пересмотрела историю болезни – указан возраст – 29 лет. А выглядел как подросток. Опухоль средостения, трахеостома. Трубка была с голосовым клапаном, поэтому Мише удавалось говорить с нами.
– Я ничего не успел, Петровна. Не женат, не образован, не обеспечен. Все суетился. Мать жалко. Дома у него оставалась слепая мать, которую он ограждал от любых переживаний. – За что ей такое? Она родила меня поздно, почти в сорок с лишним. Не звоните ей часто. Не мучайте.

Мать, конечно, же знала, но по негласной договоренности они оба не упоминали ни о диагнозе, ни о прогнозе. Её два раза приводили в хоспис. Видимо, она ослепла не так давно, потому что ходила плохо, и целиком зависела от проводника. Проводником был её старший сын. Приходил он редко. Вернее, почти не приходил.
– Мама, Вы как там без меня? Не оставлял без заботы и нас. Кормил рыбок и птиц, и звал меня к телефону, если я была не в отделении.
– Вот чего все носитесь, Петровна? Ходить надо, не бегать.

Глядя на Мишу, я поражалась его умению радоваться. Его радовало ну буквально все – снег, и утро, и даже обычное «Привет, Миша, как ты сегодня?» Он сам спросил меня, сколько осталось.
– Немного, Миш. Совсем немного. Заплакал.
– Матери не говорите. . . Он вытер глаза, и перейдя на «ты» попытался что – то сказать ещё. Не получилось. Взял бумагу, размашисто написал – «Чего сидишь – попа зови скорее!!!»

Ушел он тихо. Так же, как и жил. Он один, из тех, с кем мне очень хочется встретится там, куда они уходят, и сказать – «Привет, Миш, как ты ?»

Алиса Емельяновна

Они были очень похожи внешне – мать и дочь. Инна защитила диссертацию уже во время химиотерапии по поводу рака груди.

Мама, Алиса Емельяновна, приехала из Бердянска на празднование защиты и осталась с дочерью. После химиотерапии ремиссии не наступило. Инна медленно слепла из за метастазов в мозг, и , когда мы пришли на первый осмотр, могла видеть тени вместо наших лиц.

Алиса Емельяновна заменяла ей глаза и подробно описывала то, как мы выглядим и во что одеты. Инна смеялась и говорила, что это не так уж и важно. Когда Инна потеряла речь, то за неё стала говорила Алиса . – А вот сейчас бы Инночка сказала, что не хочет переворачиваться. – А Инночке бы не понравилось, что мы кормим её пюре. Он больше любит целые яблоки. Но больше всего она любит черный виноград. Да, доча?

Это был такой диалог, который она поддерживала сама с собой в течение всего дня. Для меня остается загадкой, какими силами она одна – не отдавая её в хоспис – дома, переворачивала её, мыла и кормила. Медсестра, приходившая каждый день только помогала уколоть её и дать лекарства – все было сделано до прихода.
– Что я могу? Молиться и быть с ней. На вопрос, трудно ли ей, она отвечала, что не трудно, труднее больной Инночке. – Да и муж мой – отец её в Бердянске, горькую глушит. Бог судья, но Инночка расстраивается.

Около кровати стали появляться книги – сказки и истории – Алиса читала ей их ночами. – Я хочу, чтобы она слышала мой голос. Вдруг ей станет страшно?

Не знаю, когда она спала и спала ли вообще. Всегда подтянутая, аккуратно оодетая, она встречала нас около дверей и сразу говорила : – Инночка, доктор пришла. Сейчас мы все расскажет и покажем. – А я Вам пожалуюсь, вчера мы не поели хорошо. Видимо не нравится ей, что я приготовила.

Так прошло несколько недель. Соседка позвонила в хоспис и сказала, что Инна, скорее всего умерла, так как не дышит. Мы примчались так быстро, как могли. Алиса сидела рядом с ней и пела колыбельную про волчка, который утащит за бочок. Она пела долго, гладя Инну по голове.

После девяти дней, мать пришла в хоспис и принесла альбом с Инночкиными фотографиями – от крестин до болезни. Передо мной стояла старая, худая женщина в черном платке. Это ужасно, но я её просто не узнала.
– Надо жить, доктор. Все равно надо жить. Инночка ругалась когда я плакала. Она попросила осмотреть и её один раз. Что-то в груди. Внешний вид того, что я увидела, не оставлял иллюзий.

Она прошла через то же, что и Инна. Даже по срокам приблизительно одинаково. Прооперировали мы её в Киеве. Она уехала помогать беспутному мужу в Бердянск, чтобы он не был один и не спился окончательно.

Четыре года подряд Алиса приезжала в хоспис из Бердянска – летом, приносила любимые Иннины конфеты, и разговаривала с теми матерями, дети которых были в хосписе. Ни одной жалобы. Ни одной просьбы. – Что наша жизнь? Хлопоты одни. . .

А этим летом она не приедет. Вчера я об этом узнала.

Малыш

Сегодня приняла пятилетнего малыша в хоспис. Мальчик очень терпеливый, хотя тяжело перенес переезд из дома в отделение. Будет лежать с мамой.

Спросила его, что беспокоит и что можно для него сделать. Посмотрел взрослым взглядом и сказал – «Тишины хочу. . .» 

Кулибин

Настоящая фамилия была другой. Но все звали его Кулибиным за изобретательность и руки, которые могли починить всё — от фильтра для аквариума до сломанной двери в палате.

А был он Сашей Худяковым 48 лет. Долго лежал дома, потому что боялся оставить одну совсем старенькую маму. Мама жалела его и говорила, что справится сама, но Саша не верил и отказывался ложиться в хоспис. Говорил он плохо — в трахее стояла трубка — и для того, чтобы сказать, он зажимал её пальцем.

Мы приходили к нему в странную квартиру, в которой на столе громоздился «вечный двигатель» — труд всей его жизни, диссертация по какому- то важному вопросу физики, которую он защитил лет десять назад, трехлитровая банка, в которой лежали старые советские деньги вперемешку с украинскими купонами, паяльник, отвёртки, какие-то неизвестные приборы со стрелками, и карамельки, которые он покупал для мамы.

Ещё был большой список телефонов сотрудников какого- то НИИ, в котором он работал до закрытия из- за недофинансирования. Он пальцем показывал на фамилии и имена, и ждал, что они придут к нему. Была картонная папка с верёвочкам, на которой было написано «ИДЕИ». Внутри лежали статьи и письма к бывшим коллегам с просьбой опубликовать их. Коллеги не отвечали, но он не обижался. Были и два диплома о высшем образовании — физика и история, но почему- то нигде не нашлось места, где он мог бы применить свои таланты.

В его квартире всё двигалось и включалось при помощи приспособлений. Свет зажигался не от выключателя, а от кнопки на столе, и даже форточка имела приспособление для того, чтобы не надо было тянуться наверх. Свои изобретения он дарил всем, кого он знал. Сотрудникам, соседям, друзьям.

Его считали чудаком и фантазёром. Так как возможности общения словами были ограничены, он писал записки на всём, что придется — на фантиках, обрывках бумаг и даже на ладони. Своей семьи у него не было. — Не любил, — говорил он. Он различал персонал по шагам и никогда не ошибался, кто идёт. Так как любимцем отделения он стал сразу, медсестры и няньки всегда приносили ему сладости.

Кто-то принес мёд в сотах. Он пожевал его и подавился. Сине-чёрным вывалился из палаты — буквально упал ко мне на руки. Даже не помню, как сообразила выдрать трубку из разреза на трахее и сунуть её под кран. Помню только его глаза. Когда он продышался, я накричала на него и заплакала.

Он опустил голову и ушёл в палату. Вернулся с запиской в руках «БОЛЬШЕ МЁДА ЕСТЬ НЕ БУДУ». А потом я купила первый оксигенатор в хоспис. Худяков сидел перед ним час, и смотрел как работает эта машина, благодаря которой можно получать кислород из воздуха, а не из кислородной разводки на стене. Крутил, пробовал на себе и долго о чём-то думал. Спросил, кто сделал машину. Ответила, что не знаю. Кто-то в Швейцарии. Он просипел «Спасибо хочу. Сказать хочу». И написал на листочке: «От всего человечества — спасибо». Именно так.

На этом же генераторе кислорода он и пролежал последние три недели. Так как аппарат этот был один, я полностью отдала его задыхающемуся моему «Кулибину».

Однажды он разобрал его, сняв внешнюю крышку. Нянька увидела и пригрозила пожаловаться. Он быстренько собрал обратно. В выходной позвонила дежурная медсестра и сказала, что Саша, смотря телевизор, вдруг попросил отвезти его домой. Оказалось, что он выиграл в телевизионную лотерею 50 гривен, и хотел отдать деньги своей матери. Он отвез. Больше они с мамой не виделись.

Помню его исповедь. Пять листов мелким почерком. Писал всю ночь, утром, узнав по шагам священника, отдал ему, и дополнял его чтение своим хриплым «Каюсь, отче!» Одышка нарастала, но он регулировал поток кислорода и писал, что все будет хорошо.

А одним утром я пришла и увидела в ординаторской этот оксигенатор. С него были сняты трубки и был наклеен пластырь о проведенной санобработке.

9 сентября. 2 утра. И никто больше не узнавал меня по шагам.

Мученица

Крохотная комната в коммуналке в центре города. Даже не знала, что такие остались. Длинный коридор с перегоревшими лампочками, заставленный всем — от стиральных машин до пыльных лыж в чехлах.

Лидия Александровна. 68 лет. Живет одна. Родственники есть, но отношений с ними не поддерживает. — Не хочу им мешать. Всю жизнь я кому- нибудь мешала. Потому что одна. Сложилось так. Я библиотекарь. Почти сорок лет на одном месте.

Она попросилась в хоспис не сразу. Мы встречались с ней раз в две недели, говорили о том, что её волновало — нет, не о болезни, о каком- то племяннике Мишке, который должен закончить институт, о ценах на газеты, которые становились все выше, а значит, были недоступными для маленькой пенсии. Больше всего говорила о Церкви рядом с её домом, прихожанкой которой она была. Посты и праздники — вечерние службы, Литургии и постоянные молитвы — это и было её жизнью.

Она попросила встретиться с ней около храма. Было очень холодно, я выскочила из машины и увидела её, замерзшую, в поношенном пальто с меховой опушкой и платке, повязанном поверх старой шапки. Увидя меня, она замахала руками, на которые были одеты две вязаные варежки разного цвета. — Идите, идите, Петровна! Давайте я Вам храм покажу снаружи. Замерзли? Я дрожала от холода, и она сняла с себя варежки.

— Наденьте. Я сама вязала. А потом по одной потеряла — но они тёплые. В храме она преобразилась — стала радостной, смелой, проходя вперед и освобождая место «Поближе к алтарю, чтобы батюшку слышать». С ней здоровались и спрашивали о здоровье.
— Всё Слава Богу. Вот, с доктором пришла, — улыбалась она. Через несколько дней мы перевезли её в хоспис. Утром она пошла умываться — встала и упала. — Лидия Александровна. . . — Петровна, миленькая, слабость такая сильная. Всё плывет. Господи. . . Страшно. Она ушла за несколько минут.

Очень сильно плакал священник — монах, которому она исповедовалась. «Кроткая она была женщина. Мученица».

В ординаторской у меня остались её варежки — бежевая и зелёная.

Когда я выйду на пенсию…

В кафе при московском музее Булгакова требуется бармен – хозяйка гостиной. Без опыта работы. Необходимо: знание творчества М. А. Булгакова, любовь к общению, гостеприимность и доброжелательность.
Также нужны: экскурсоводы. Нашла в ЖЖ . Я и живу рядом.
Возьму Давидку Карапетяна из эмиграции. Потому что дружу. И заживем в Москве. :)

Последняя запись

Сегодня шесть лет со смерти Веры. Этой конференции – 10 лет. Как сильно изменился мир с тех пор. Как много людей перешло в категорию «бывшие», как много новых друзей появилось из ниоткуда.

Спасибо всем, кто с нами рядом. Я жду и верю, что война закончится, что все мы перестанем делать и писать друг другу напрасные, злые слова. И что хосписов будет много. И не будет раненых и голодных детей.

До встречи, Вера!
* * *

Что вы об этом думаете?

Вход
Liwli.ru — открыт
для ваших мыслей!
Сообщество на сайте: 56 451
Сообщество в соцсетях: 374 908
УЗНАТЬ БОЛЬШЕ
Вход