ВХОД
Войти через одну из соцсетей
ВОЙТИ ЧЕРЕЗ FACEBOOK ВОЙТИ ЧЕРЕЗ ВКОНТАКТЕ
Регистрируясь или входя вы принимаете Пользовательское соглашение и Политику конфиденциальности
      
Присоединяясь или входя,
вы принимаете Пользовательское Соглашение
ИСТОРИЯ

Кулешман Часть 2

2020-07-04 Кулешман Часть 2
Кулешман Часть 2
Выбирая дорогу в попытке уйти от превратностей судьбы, мы именно там, откуда хотели убежать, её и находим.
Что это – безнадёга?
4 0 1867 04.07.2020
Выбирая дорогу в попытке уйти от превратностей судьбы, мы именно там, откуда хотели убежать, её и находим.
Что это – безнадёга?

Поставили лавку, колоду вместо стола, в полной темноте раскрыли ворота, чтобы свет от Луны обряд освещал. 

Гадали на зеркальце, наклоняя его таким образом, чтобы в нём месяц отражался. Танюшке, ужас-то какой, Колька Кулешман привиделся. 

Девушка в суеверной панике закричала и убежала прочь. 

– Свят-свят, только не он! Пусть будет тятькин жених. Тот симпатичный и сердцу мил, Кулешман страшный, угрюмый, злой. На селе им малых деток стращают, если засыпать не хотят.

Так Танюшка отцу и сказала, когда в слезах ворвалась в дом. Ефим дочурку успокоил, дал слово, что намедни сватов пошлёт, а к весне свадьбу справит.

Слухи в деревне как мухи летают – происшествия, дающие повод посудачить, от активных сплетников и неравнодушной общественности не спрячешь. 

О намечающемся сватовстве, уничтожающем на корню мечту, Колька узнал в тот же день. Он был в бешенстве, даже слезу проронил, но устыдился такой слабости, отчего пришлось прятаться в холодном погребе, пока не удалось вернуть на лицо привычную для местного населения ухмылку, похожую на оскал. 

Целый день Кулешман метался по коровнику, словно осой ужаленный, глазами злобно косил, мысли недобрые вынашивал, поясняя себе, что речь идёт исключительно о любви.

– Нефиг маяться, воду мутить, браниться да судьбу окаянную клясть. Делать что-то надобно. Решительно и быстро. Не желает по добру – будет по-моему. Украду к едреней фене, увезу на край света. Стерпится – слюбится. С каких это пор бабы сами решают, кого любить, к кому ластиться. Мужик я или где!

Дождался Колька момента, когда беззащитная селянка отправилась в одиночестве гулять за околицу, обдумывая неожиданный, даже непонятно какой – радостный или нет, поворот в судьбе.

Замуж-то она хотела, даже очень, но любви пока не познала, не прикипела ни к кому душой, а без неё всё не так. Девушка была воспитана на романтических сказках, ей хотелось видеть себя в роли Ассоль, Наташи Ростовой, на крайний случай Гуттиэре, которую полюбил Ихтиандр – человек-амфибия. 

Сживётся ли она с женихом, слюбится ли? 

Всё лучше, чем быть женой нелюдимого злобного бирюка, который то и дело распускает руки и бранится с кем попало.

Колька даром времени не терял. Пока Танюшку затягивали в омут видений сентиментальные  мысли, он решительно приступил к действиям. Дерзко, самоуверенно, нагло.

Кулешман неслышно подкрался, что всегда удавалось ему безупречно, крепко обхватил красавицу-невесту сзади, запечатал рот ручищей-лопатой и затащил  в амбар, где предусмотрительно была заготовлена лёжка из духовитого сена да стёганая тряпица для подстилки, чтобы не кололось, когда подол задирать придётся.

Прижал Кулешман растерянную пичужку посильнее и поволок, как куль с зерном. Впечатлительная девчушка от неожиданности, потрясения и леденящего душу страха провалилась в глубокий обморок: обмякла, впала в беспамятство. 

Колька волновался, долго не мог приступить к задуманному: всматривался в лицо любимой девушки, гладил смоляные волосы, бархатистую кожу, прикасался к губам. 

Безумное желание овладело им задолго до триумфа. Теперь Танюшка никуда не денется.

Девушка начала приходить в себя. Кулешман заторопился, принялся лихорадочно стягивать с неё одежду, целовал в губы, сладость которых не шла ни в какое сравнение ни с Веркиными, ни с чьими-то другими поцелуями. 

Танюшка была его первой девочкой, непорочной девственницей, которая до скончания века будет принадлежать только ему.

Колька долго, несколько часов кряду, но очень осторожно мял и терзал неподвижное тело, стараясь не причинять любимой боли, не делать резких движений, что удавалось не всегда и не совсем.

 Это был его звёздный час, долгожданная блистательная победа.

– Будь что будет, я не мог поступить иначе, со мной так нельзя, пусть даже убьют, мне всё едино – твердил Кулешман, сосредоточенно насилуя безвольную жертву.  

– Я люблю тебя, люблю, люблю, люблю, – с каждой минутой увереннее и громче выкрикивал он в припадке неистовой похоти, – я тебе докажу. Жить будешь как королева. Я для тебя…

Пришедшая в себя “королева” с окровавленными ногами и искусанными губами закричала было. Колька зажал ей рот, пригрозил.

– Поздно невестушка, жена мне теперь, моей волей жить будешь. А любить, любить научу, заставлю. И не вздумай орать – взгрею. У меня рука тяжёлая, сама знаешь. 

Танюшка беззвучно билась в истерике, пустила слезу, но больше не голосила, а когда успокоилась, часа два просидев в Колькиных объятиях, безропотно позволила себя целовать. 

Тёмной ночью, почти к полуночи Кулешман привёл Танюшку отцу, Ефиму Пантелеевичу и безапелляционно заявил, – дочку твою тестюшка я спортил, извиняй уж, не стерпел её противления. Не девица она теперь. Ругать и наказывать не смей - зашибу. Я за всё в ответе, с меня и спрашивай. У нас на Руси закон такой – кто молодицу бабой сделал –  тот и под венец ведёт. Решай сам, хочешь, воля  твоя. Только я по факту ейный муж. Переиначить это неоспоримое обстоятельство не можно, целку взад не возвернёшь. Никому боле не отдам, пока жив буду, поскольку люблю. Если желание имеешь, можешь прирезать, сопротивляться не стану. Решай.

Неделю кузнец сивуху без меры пил, решал, что делать. Пороть и срамить девку побоялся.

Обрядовые церемонии соблюли, как положено. Без роскошества, но с белым платьем, с фатой и полусотней гостей. 

Дрожки свадебные были, украшенные по обычаю, запряженные в тройку скакунов. Правда, кони были рабочие, заезженные, дружки у жениха отсутствовали, радости на лицах приглашённых не было видно, а в остальном свадьба как свадьба, не хуже, чем у других.  

Родила Танюшка дочку в положенный срок, особо не мучалась. Девочку назвали Марией.

Славная выросла девица. Лицом и статью не в отца пошла – в маменьку. Костью тонкая, волос как вороново крыло, осанистая, смешливая, но уверенная и спокойная. 

Николай со временем душой отогрелся, норов слегка умерил. Люльку, бывало, качает, обнимая прикорнувшую от устатку жёнушку, чтобы, значит, Танюшка выспалась. Жизнь, хоть и по принуждению, начала понемногу налаживаться.

Русские бабы добрые, терпеливые, податливые.

Одна у молодых проблема – жене с мужиком в постель пока нельзя, разорвалась при родах, а Кольке край как необходима женская ласка. Нет у кулешмана терпежу. 

Пошёл Колька за подмогой по женской части к Верке Струковой. Там его кузнец и застукал. 

Не стерпел тестюшка измены, вломил “по самое не балуй”, силы , силы богатырской не размерив: нос зятюшке в запале набок свернул, ногу в трёх местах переломил и так, по мелочи. 

Слёг Кулешман. 

Танюшке его жалко до слёз: хоть и силой взял, а всё муж, отец Марусенькин. Притерпелась, любить научилась. Душа-то у Кольки добрая.

Ухаживала, переломы и раны лечила. Кулешману всё нипочем. Он и на тестя не в обиде – за дело учил.

Пока Танюшка рану перевязывает, Колька под себя её подомнёт и под подолом хозяйничает. Та кричит, отбивается, а у муженька от бабьего запаха крышу сносит.

– Можно – нельзя, плевать я хотел на всех вас. Давать обязана. У меня штамп в паспорте. Мне государство дало полное право бабьей серёдкой по своему усмотрению распоряжаться. 

Ладно бы ласково, тогда бабе легче боль стерпеть, а он грубо, с размаху, даже перелома не чует, как сладкого мёда хочется. Набрасывается как хищник на добычу и долбит, покуда Танюха сознания не лишится.

Потом опомнится, ластиться начинает, прощения просит. Понимает ирод, что подобная лихость не любовь, а похоть звериная, что по причине природной одержимости обладать властью над женщиной. справиться с которой, совладать с вожделением, с греховными помыслами не в силах.

Очнулся, Танюшка опять лежит, обливаясь горючими слезьми, растерзанная, с кровавой раной в промежности. 

Как ни крути, а по собственному желанию выбрала лихую долю, не захотела срама. Добровольно согласилась стать женой ненасытного зверя. Потому, что понимала:  никому кроме Кулешмана постылого порченая баба не нужна будет. Это в городе можно по всякому, а на селе хочешь или нет – блюди себя, пока замуж не пошла.

– Лучше бы порешила себя тогда. Воли недостало с жизнью расстаться. Хотела как лучше… 

Силища у Кольки воловья. Входит в Танюшку, словно сваю вбивает. Больно и обидно, но, муж. Богом данный. Венчанные они теперь. Видно судьба, такая. На роду говорят писано, испытывать муки невыносимые или счастье безмерное в освящённом церковью браке. 

Бог терпел и нам велел. 

Верка, однако, Струкова, с радостью его принимала. Ей чем больнее и шибче – тем приятнее. Крутится под Кулешманом, бесстыдно подмахивает навстречу размашистым толчкам тазом, разогревая тем самым и без того зверский Колькин аппетит и орёт как ненормальная, глыбже, соколик, глыбже, страсть как люблю, когда ты весь во мне. Была бы моя воля – всего бы тебя туды затолкала. 

Может, это она, Танюшка, неправильная, может это у неё по женской части чего не так устроено? Мужу старается не отказывать, но принимает его кобелиные ласки как муку адскую, как пытку. Каждый раз после его грубых набегов промежность горит, в животе ноет.

– Терпеть нужно. Ради дочки терпеть. Без родителя девке никак нельзя. Меня батька до семнадцати годков сберёг,  дале не сдюжил, а без отца беда… Божечки, как меня угораздило на глаза Кулешману попасться, похоть его ненасытную возбудить. Вот и стала бабонька королевой. Хорошо хоть не бьёт.

Так и жили до поры. 

Делить Кулешмана в постели Танюшке чуть не с половиной деревни приходилось. Людям в глаза смотреть тошно. При ней молчат, а заглаза такое бают – не приведи господи.

Колька никем не брезговал. Мог и старуху силой взять, и молодицу приголубить.

Бит был многократно, увечий накопил достаточно, но не унимался. Самое удивительное, что всё сходило ему с рук: ни разу на него не заводили уголовного дела, хотя и девок и баб, осрамлённых, обиженных непристойными домогательствами и насилием было предостаточно.

Телятницы на ферме опасались оставаться на ночные дежурства в его смену за исключением пары любительниц, которым его ласки пришлись по вкусу.

Любимым делом Кулешман мог заниматься когда угодно и сколько угодно.

Продолжалась такая неспокойная жизнь до тех пор, пока не случилось вовсе ужасное событие.

Марийка была тогда в том же возрасте, когда Колька насильно сделал Танюшку женщиной. Стройная, гибкая, изящная. Не девчонка – загляденье. В деревне люди нескромно шептались, мол, Кулешманова ли дочка? Больно уж справная девка, без изъянов, словно городская, а самое главное – совсем не рудая.

Известно же всем, что рыжая масть всегда у детишек в первую очередь вылезает, а Манька чернявая. Говорят, что в тихом омуте…

Кулешман умом силён не был, богатырская стать в мышцы ушла да в корень, которым он что ни попадя ковырял. Ребятишек с огненными кудрями по деревне бегали. Этих головок, как у молоденького подосиновика, хоть в свидетельствах о рождении были другие отцы, на селе не скрыть.

Однако, догатку к делу не пришьёшь. Бабы не признавались, Кулешман гордо ухмылялся.

Услышал строптивый родитель обидную для себя версию о инородном происхождении дочери и психанул. Что творилось в его голове – никто не ведает, но с фермы Кулешман пришёл в состоянии сильного подпития.

Опьянение родителя было тем непонятнее, что он отродясь капли спиртного в рот не брал. Его от горячительного зелья и вообще от пьяниц с души воротило. И вдруг такая оказия…

Глаза у Николая Егоровича сверкали молниями, сжатые кулаки хрустели, желваки на челюстях ходуном ходили, про дикий взгляд и говорить нечего.

Вёл он себя более чем странно: ходил взад-вперёд по горнице, размахивая ручищами и красноречиво молчал, словно готовился разнести всю хату к чёртовой матери.

Марийка предпочла ретироваться в свою комнатку, благо ей было чем заняться.

Потом отец улёгся, успокоился, даже к стенке отвернулся, но явно не спал: его выдавали странные вздохи и кашель. 

Девочка начала беспокоиться, возможно, интуиция начала лихорадочно сигналить о приближающейся откуда не ждёшь опасности или опыт совместной жизни сообщил – что-то не так с родителем.

Так и вышло. Чутьё опоздало с подсказкой. Кулешман резко встал с кровати, подскочил к Марийке, с хрустом рванул на её груди платье, отхлестал по щекам, больно схватил за косы, повернул задом, загнул, повалив на стол, и изнасиловал.

Больно, жестоко, не обращая внимания на сопротивление и крики.

– Папа, папочка, не надо, – яростно вопила Маша, – как мне теперь жить, утоплюсь ведь!

– Суки! И ты сука, и мамаша твоя паскудная. Теперь уж не узнать, кто её подлюку обрюхатил. Придёт домой – убью, шалаву подзаборную. Меня, Кулешмана, посмешищем на селе сделала.

Позже, когда вскрылась правда, отнекивался, твердил, что оговаривают, что напраслину возводят. 

– Не мог я… Как же это, родную-то доченьку, кровиночку. Не было того! Марийка, ты хоть скажи.

– Мог, батя, мог!

Это был приговор. Дочь долго скрывала, что родной отец над ней так паскудно надругался, бинтовала растущий живот, чтобы раньше времени себя не выдать. Увы, шила в мешке не утаить.

Машка родила. От собственного отца. Стыдоба – не пересказать. 

Чтобы хоть как-то скрыть срам, тогда ещё Ефим Пантелеевич жив был, пришлось Маньку  к родственникам отправить в соседнюю область. 

Кулешману и на этот раз сошло с рук, а сам он и глазом не моргнул. Если не бьют – значит можно.

Однако, сельчане прознали о той секретной спецоперации: Земля-то круглая, а языки шершавые. Вскоре вся деревня лишь о том и судачила, что Кулешман обрюхатил собственное дитяти, что “таперича никак не понять – дочка Ангелинка ему или внучка”.

– А коды дитя вырастет, что этот зверюга ей баить будет? Бяда! Одно слово – Кулешман. И откуда такие нелюди на свет родятся!

– Знамо откуда, из той же щели, что и мы с тобой.

– Дурило, я ж не о том. Как таких типов Земля носит! Это же нать… не по людски это.

Марию с Ангелинкой, так назвали ребёнка, привезли обратно в родную деревню. 

Колька себя Царём горы почуял: сексуальные забавы на стороне поставил на поток. И дочку свою, Марийку не забывал время от времени навещать, когда мамаши дома не было. По накатанной тропинке уже проще было прилаживаться. 

Манька только поначалу сопротивлялась, потом свыклась, даже ждала, когда родитель её “облагодетельствует”. Может и правду говорят, что-то про Стокгольмский синдром, будто бы у жертвы агрессора-насильника в качестве бессознательной защитной реакции довольно часто возникает симпатия, чтобы окончательно не свихнуться. 

Танюшка мерзкой популярности, тоски по загубленной жизни и безмерного чувства вины не вынесла – порешила себя, вскрыв серпом вены на обеих руках. 

В том, что Марийка разделила её горемычную судьбу, она только себя кляла. Кого же ещё, если выходит, что родила дитя на потребу стареющего сатира?

После смерти Танюшки Кулешман уже не стеснялся совокупляться с Марийкой: совсем распоясался, женой дочку на людях кликал. 

Ладно если бы миром и ладом жили. Не тут-то было. Обижал Колька жену-дочь часто: мордовал нещадно, гулял напропалую, а спать заставлял непременно вместе. 

С возрастом его сексуальные потребности и мужская сила, как ни странно лишь возросли.

Манька ещё и Сергуньку от отца родила, потом Павлика прижила. 

Последыш на свет появился болезным и хилым, едва выжил. Мамаша его до пяти лет с рук не снимала, молоком грудным отпаивала. Отцу-то всё равно, у него одна забота – кобелиная, а Машка в край извелась, высохла как тростинка.

Время прошлось по Марьиной семье безжалостно, как асфальтовый каток. Первым Серёжка сгинул от туберкулёза, который непонятно от кого и где подхватил. Следом за ним умерла от внематочной беременности Ангелина. 

Только ведь жить начала, замуж вышла за агронома, дом построили.

Глубинка. Можно было наверно спасти, только кому это теперь нужно. На всю деревню один телефон, да и тот в совхозной конторе. Пока председателя разбудили, пока дозвонились, потом два часа паромщика пьяного искали.

Не успели.

Марийка от горя совсем хиреть начала, путь свой решила завершить раньше отведенного Богом времени, как и мамка – руки на себя наложила по накатанному сценарию. Нашли её полностью сухой, без единой кровинки, с безжизненным Павликом, держащим пустую как простыня титьку во рту. 

А Кулешман? 

Чего ему сделается. 

Вчера бабы на ферме  ругались и спорили, кому с вечера на дежурство заступать. Все боятся, что у деда окончательно крышу снесёт. Мало ли чего юному перестарку захочется. Хорошо, если по согласию оприходует, а ежели по-звериному – сильничать начнёт? 

Сколько женщин, гадёныш, уморил. Никак естество своё поганое утихомирить, насытить не может. Девятый десяток  охальнику, а на уме, как и в десять лет, одно неистребимое желание – бабу хочет.

Валерий Столыпин 

Что вы об этом думаете?

Комментарии: 0
Вход
ДОБАВИТЬ КОММЕНТАРИЙ
Подпишитесь на уведомления о новых комментариях к посту
Вход