ВХОД
Войти через одну из соцсетей
ВОЙТИ ЧЕРЕЗ FACEBOOK ВОЙТИ ЧЕРЕЗ ВКОНТАКТЕ
Регистрируясь или входя вы принимаете Пользовательское соглашение и Политику конфиденциальности
      
Присоединяясь или входя,
вы принимаете Пользовательское Соглашение
ИСТОРИЯ

Про любовь, которая спит

2021-01-15 Про любовь, которая спит
Про любовь, которая спит
Странная всё же субстанция – Любовь: только что испустила последний вздох, распалась на молекулы и атомы, испарилась, истлела и вдруг опять ожила, как мифическая птица Феникс, словно спала, ожидая, когда позовут вновь.
4 0 3651 15.01.2021
Странная всё же субстанция – Любовь: только что испустила последний вздох, распалась на молекулы и атомы, испарилась, истлела и вдруг опять ожила, как мифическая птица Феникс, словно спала, ожидая, когда позовут вновь.

Как же осточертела Виталику Кулику нудная семейная жизнь, как обрыдла, надоела. 

А Инка, охреневшая вконец жёнушка, корова комолая – без слёз не взглянешь: разжирела, волосы как у пугала огородного, халаты какие-то дома носит из прошлого века – никакой эстетики. Парит что-то, жарит день и ночь, намывает, натирает, будто заняться больше нечем.

Надоели постоянные скандалы, немыслимые претензии, непомерные какие-то, просто чудовищные требования: чего-то в принципе можно, но фактически ничего нельзя. Шаг в сторону – побег, прыжок на месте – провокация. 

На рыбалку пойдёшь – такой тайфун раздует, такое землетрясение замутит, мало не покажется; с мужиками тихо посидишь – пилит и пилит, пилит и пилит; дома вообще геноцид: носки не туда положил, тапки не там оставил, ноги не так вытер, на зеркало чихнул, ложкой о тарелку громко звякнул. Не зевни, не сморкнись. Короче, геноцид.

А ревность? На пустом месте ведь. Подумаешь, Верку тихонечко прижал, по заду шлёпнул! А чё она, правда: подол задрала чуть не до трусов, титьки выставила… мужик я или ничего не вижу? 

Сколько можно издеваться-то! Уйти от неё, что ли… в свободное плаванье к далёким берегам, где покой и романтика? 

К той же Верке. Одна живёт. Стройная, деловая, ладная. 

Вчера, аванс как раз дали, Виталик так и поступил: купил три гвоздики, два пузыря прозрачной сорокаградусной амброзии, батон колбасы и двинул к соседке в гости, предварительно захватив дома удочки и рыболовный рюкзак для конспирации.

Верка добавила к сухому пайку стаканы, хлеб, банку солёных огурцов и прозрачную блузку.

Что было потом, Виталик никак не мог вспомнить, но когда проснулся – обнаружил: губа распухла, глаз ничего не видел и ужасно донимал сушняк.

– Инка, – жалобно позвал он, – ты где, стерва? Попить хоть принеси, помираю.

В ответ тишина и дверь в спальню закрыта. 

На полу в беспорядке валялись смятые портки, рубаха, майка и один носок: явное свидетельство, что Инка спала отдельно. Она бы такой беспорядок не потерпела.

Мысли в размягчённых мозгах проворачивались со скрипом. 

Виталик поднял штаны, вывернул карманы – аванса не было. 

Совсем.

Такого оборота событий он не ожидал. Это провал, похлеще чем у радистки Кэт. 

Виталик вспомнил про Верку, про то, что хотел уйти к ней, совсем уйти, потому что…

Почему, он никак не мог обосновать. Зато ухватил спасительную мысль, что в санузле за стенкой заначил поллитровку водки пару дней назад. 

Воспроизвести события предыдущего вечера не представлялось возможным, но и жить в неведении было нельзя – чревато неожиданными последствиями. 

Виталик не знал – с кем на самом деле теперь живёт. 

– Раз аванса нет, размышлял он, – возможно, отдал его Верке: бабы всегда забирают всё до копеечки. Неужели и Верка жадна до денег, как Инка? Какого чёрта тогда менять шило на мыло, спрашивается? И это… в глаз-то мне кто засветил? Вдруг Инка из ревности или потому, что на горячем поймала? Делать-то что? Нужно разведку боем провести, но сначала похмелиться, чтобы осечку не допустить. Хорошо бы Инки дома не было.

Тут у Виталика мысли зашевелились, – как это не было, это почему не было-то, где ей ещё быть, как не дома? У неё же отпуск! Она что, ушла от меня? Убью, заразу, не позволю честь мужнину позорить! Мужик за порог, а она… стоп, тормози, с этим делом разбираться надо. Я пошёл к Верке, так… мы сели за стол… налили, выпили… потом ещё… а дальше, дальше-то что было, почему я здесь проснулся, а не там? Она что, не дала мне? Мужики трепались, что Верка безотказная, а она вона чё удумала. 

Кулик ещё раз обследовал карманы – пусто. Инка пришибёт за аванец, без вариантов. 

Как можно тише Виталик отворил дверь, скользя по паркету добрался до санузла, предвкушая исцеляющее действие алкоголя. 

В квартире божественно пахло жареными котлетами, слышно было скворчание масла на сковороде, льющуюся из крана воду, стук посуды о раковину. Значит, Инка никуда не ушла: священнодействует, колдует. Она же знатная кулинарка, не то, что Верка с аппетитной задницей и огурцами вместо путёвой закуси. 

– Ладно, не до Верки сейчас. Для начала нужно выздороветь. Сто пятьдесят, максимум двести – не больше, и всё, потом подкачу к Инке, запущу руки… туда и… и туда тоже, обойму, шобы завижжала от щастя… а там… дальше видно будет. Если аплеухой не наградит, значит, мой день. Тёпленькой, пока не врубилась чё к чему, возьму на абордаж, а там… ничего, короче, не докажет. Карта бита, прикуп мой. Верку – нафиг, денег займу у Сидорова. Сдам нержавейку и алюминий – отдам. Всё сходится.

Водки, увы, в лабазе не было. 

–  Странно. Как же так? Может на той неделе была? И что теперь – помирать?

В это мгновение обернулась супруга, – ах ты пёс шелудивый, где тебя носило до двух ночи? Ничего, ты у меня во всём сознаешься! Говори, ненасытная утроба, сколько пропил, с кем шарохался? Опять небось Верку обхаживал, котяра ненасытный. Детей бы постеснялся. Проснутся сейчас, увидят папаньку родного в таком-то позорном обличии. Устала я от тебя. Тьфу, гадёныш, не дыши в мою сторону, сковородой огребёшь! Стараешься для них, стараешься: борщи, пироги, котлеты. Порты-то уделал, срамник… уйду, как пить дать уйду. Навсегда! 

Инка потушила комфорку, скинула передник и выскочила из кухоньки.

– Это она ещё про аванс не знает, – ужаснулся Кулик, – что бу-дет! Чё я, интересно, у Верки-то натворил, почему губа и глаз заплыли… может я её того – обрюхатил… или…

Виталик посмотрел на штаны, на руки: следов крови не было. 

Инка что-то громко двигала в комнате, потом вылетела. Одета, как на парад, с большой сумкой в руке. Вылетела пулей, громко хлопнув входной дверью.

Кулик заскулил. 

Мало того, что с похмелья дурно, так ещё эта зараза с цепи сорвалась.

Виталик схватился за сердце, хотя прежде никогда не замечал его, сполз по стенке.

– Ушла, зараза! А я… я-то как? Да не нужна мне эта драная Верка, никто мне не нужен! Инка, дура, вернись! Хочешь, я на вторую работу пойду: машину купим, морозилку… заживём, как люди, заграницу съездим, на море… честное слово ничего у меня с этой стервозой сисястой не было. Выпили по стаканчику, закусили… и всё. Даже не целовались. Ей бо…

Кулик дотронулся до губы, ойкнул от боли, задумался, – разве что так, ради хохмы, не всерьёз. У меня и в мыслях не было её…

Тут он основательно засомневался – оглянувшись, украдкой снял трусы, внимательно осмотрел мужской арсенал: видимых следов сексуального преступления не было.

Виталик выглянул в окно, где весна начала предъявлять погодные претензии: Инки нигде не было видно.

– Напиться бы и умереть молодым, – скорбно подумал он, – или прямо так, трезвому,  сигануть с третьего этажа, – но тут ему стало себя жалко: хорошо, если насмерть, а коли инвалидом станешь, тогда как? 

Кулик подошёл к плите, снял крышку со сковороды. 

Котлеты ещё скворчали.

– Чёрт бы их побрал, котлеты эти, Верку с её сдобными телесами и похотливым взглядом.  Чистоту грёбаную нахрен, водку… нет, водка бы сейчас здорово пригодилась. Пусть Инка ворчит, уходить-то зачем, что я ей – враг? Ишь – слова не скажи: домой с работы беги, как подорванный, никому не подмигни, пива не выпей! Хрен знает, что происходит: Инка здесь – мне плохо, без неё совсем беда: чем не рабство? Придёт – убью! А впрочем… свобода лучше, чем несвобода – пусть себе гуляет. Детей отправлю к бабушке, приглашу на ночь Верку… блин, опять эта Верка. Аванец-то где? 

Виталик присел к столу, хлопнул по нему кулаком, – мужик я или где! Без бабы проживу, – однако скупая слеза невольно выкатилась из глаза, – нечестно так, из-за ерунды какой-то сразу уходить, тем более навсегда. У нас же любовь… была. Вон, на портрете, на руках Инку держу. Ха, конечно, она тогда тростиночка была: свежая, юная, краси-ва-я-я… и вся, от кончиков ушей до… до ароматной и влажной долины чудес, даже глыбже… вся моя.

Кулик закрыл глаза, представил, как это самое случилось впервые.

Слёзы потекли потоком.

Память всколыхнула воспоминания: первый поцелуй, признание в любви. Какая Инка была жаркая, какая податливая, чувственная, родная. Он ведь обмирал при одном воспоминании о ней, а уж если прикасался…

Виталик почувствовал, что не только ментально помнит в деталях те щекотливые воспоминания: по телу пробежала волна вожделения, согрела кровь, опустилась девятым валом вниз. 

Его затрясло, ему стало сладко и одновременно стыдно, – как же я так, зачем! Ведь Инка, она же для меня… а я для неё… и какая-то там Верка!

Жизнь и любовь пронеслись в мозгу как комета, мгновенно опалив сознание, вспыхнули ярким фейерверком и сгорели, поскольку здесь и сейчас ничего этого не было в помине. 

Удивительно, но счастье существует по большей части где-то в далёком прошлом, иногда в желанном будущем, но никогда в настоящем. Наше счастье – материя скорее эфирная или эфемерная, невесомая и бесформенная, причём мгновенная. От осознания того, что когда-то был счастлив, больше боли, чем удовольствия.

Немного остыв, Виталик почувствовал обиду, захотел отомстить. Решительно подойдя к сковороде, он приготовился вывалить её содержимое в мусорное ведро…

В этот момент в двери заскрипел ключ.

Душа Кулика провалилась в пятки, потом взлетела, поскольку никто больше не мог отворить дверь, кроме Инны.

– Упаду на колени, попрошу прощения. Сто раз. Нет, тысячу раз, миллион. Инночка, дорогая, – зашептал он, обрадовавшись, словно выпал ему сектор Приз в “Поле Чудес”, но осёкся.

– За хлебушком сбегала, похмелиться взяла. Не помирать же тебе в расцвете лет. Чего аванс-то такой маленький? Серёге ботиночки купить нужно, Юльке колготки и юбку. Несерьёзный ты у меня. И за что я тебя люблю?

Виталик опешил, облапил жену как медведь, расцеловал, подхватил прямо в одежде, хотя  думал, что поднять такую тушку попросту невозможно и отнёс в спальню.

Инка не сопротивлялась. Она ничего не могла понять, поэтому безропотно подчинилась неожиданному домогательству.

А Кулик… 

Кулик был на высоте: так старательно любил жену, словно делал ей искусственное дыхание, словно реанимировал, воскрешал, возвращал к жизни едва не скончавшиеся чувства.

Когда всё случилось, когда удивлённая донельзя, основательно помолодевшая, сияющая от неожиданно свалившегося чувства Инна ушла переодеваться, он лежал, свернувшись калачиком, и шептал, – лежи и молча себе завидуй, негодяй. Захотеть можно любую аппетитную бабу, а влюбиться и любить – далеко не каждую.

Странная всё же субстанция – Любовь: только что испустила последний вздох, распалась на молекулы и атомы, испарилась, истлела и вдруг опять ожила, как мифическая птица Феникс, словно спала, ожидая, когда позовут вновь.  


Валерий Столыпин 

Что вы об этом думаете?

Комментарии: 0
Вход
ДОБАВИТЬ КОММЕНТАРИЙ
Подпишитесь на уведомления о новых комментариях к посту
Вход