ВХОД
Войти через одну из соцсетей
ВОЙТИ ЧЕРЕЗ FACEBOOK ВОЙТИ ЧЕРЕЗ ВКОНТАКТЕ
Регистрируясь или входя вы принимаете Пользовательское соглашение и Политику конфиденциальности
      
Присоединяясь или входя,
вы принимаете Пользовательское Соглашение
ИСТОРИЯ

Третья попытка Часть 3

2020-01-24 Третья попытка Часть 3
Третья попытка Часть 3
— Ну, Антоша! Чего ты, правда. Не век же теперь меня казнить. Потом всю жизнь каяться будешь, потому, что не узнал, что дальше будет. Ребятёночек появится – заживём... все нам с тобой завидовать будут.
5 0 2861 24.01.2020
— Ну, Антоша! Чего ты, правда. Не век же теперь меня казнить. Потом всю жизнь каяться будешь, потому, что не узнал, что дальше будет. Ребятёночек появится – заживём... все нам с тобой завидовать будут.

Когда в доме больной, смертельно больной человек, атмосфера жилища насквозь пропитана запахом неизбежности. Когда это твой отец – невыносимо вдвойне.

Не знаю почему, я чувствую себя виноватым в его недуге. Мой папа страдает, а ничем, абсолютно ничем не могу ему помочь.

Не раздеваясь, отправляюсь к отцу. 

Он расчувствовался, прижал меня и внучку. Проговорили до темноты. Вспоминали хорошее и комичное, чего в прошлом оказалось в избытке, пока он не заснул в изнеможении. 

Потом мама рассказывала, чего и как происходило без нас. Здесь больше печального: процесс болезни углубляется. Погоревали, жалуясь на непреодолимые обстоятельства и злосчастную судьбу, расстроились окончательно. Мама поплакала и пошла спать. 

Уход за тяжело больным человеком тягостен, изнуряет сверх меры, лишает последних сил. В такие минуты собственные проблемы кажутся мелкими, несущественными. Они лишь жужжат и раздражают, в то время как болезнь норовит отхватить сразу клок мяса с потрохами. 

Человек приходит в этот мир один, совсем беззащитный и уходит в своё время, не им определённое, ещё более слабым и одиноким. Сочувствие ему только мешает, лишая последних сил и сумрачной надежды, которая и без того угасает с каждым прожитым в обнимку с болезнью днём. 

Умирание – тяжелейший труд, прежде всего духовный, когда человек исповедует сам себя, отпускает грехи или приговаривает к суровому наказанию. 

Повлиять на этот процесс никто не в праве. Не нужны больному посторонние советы, достаточно уже делегировал он свои полномочия третьим лицам, теперь отвечает за всё лично. 

Уходить всегда трудно. Неизбежность обезоруживает. Она похожа на происходящее в кошмарном сне, когда ты пытаешься убежать, от чего-то жуткого, таящего в себе безграничную опасность, но не в силах сдвинуться с места, парализованный чудовищным беспричинным страхом, имя которому неизвестность. 

Что дальше? Есть ли что после смерти... 

Нестерпимая боль приближает развязку, отрезая дорогу назад. 

До сих пор у тебя была воля. Её остатки пока шевелятся, пытаясь всплыть из темноты, но некто или нечто раз за разом лишает возможности дышать. 

Помню, как однажды мы с мальчишками бегали по краю заброшенного, но очень глубокого песчаного карьера, прыгали на выпирающих уступах, под которыми многометровая пустота, пока те не обвалятся. 

Не помню уже, какой в этом был интерес, но прыгали мы без устали, до тех пор, пока не случилось нечто, причём именно со мной. 

Один из нависающих карнизов рухнул, не сразу, сначала надломился. 

Я начал по нему съезжать как по ледяной горке и когда перевалился через край, уступ полетел за мной следом, накрыв многотонной массой влажного песка. 

Меня мгновенно замуровало под сыпучей массой, лишив возможности дышать, запечатало рот противной на вкус землёй, вызвавшей рвотные позывы. 

Меня обуял ужас. Через мгновение я понял, что не способен дышать. Совсем. Однако вместо паники инстинкт заставил лихорадочно рыть землю, скрести её голыми руками. 

Я копал и блевал, чувствуя горечь и жжение наполняющей рот желчи, пытался кричать, но тщетно. 

Казалось, это происходит неимоверно долго, целую вечность, но движения вперёд нет.  Лёгкие разрывало от необходимости вдохнуть. Рот был набит песком и рвотными массами. 

Мне повезло... я выжил, пробился в единственно возможную сторону, туда, где заканчивался песок и начинался воздух. Такое не забыть. 

То, что происходит сейчас с отцом намного безнадёжнее. 

Его шансы выжить ускользающе малы. Он пытается бороться, соглашается на безумные операции, убивающую химеотерапию, использует каждый, даже самый безнадёжный, шанс, но тщетно…

 И это не кто-то абстрактный – мой отец, человек, давший мне жизнь. 

А я...  я… вот, именно... сижу и курю… вторую пачку подряд, не чувствуя насыщения и горечи, только головокружение и бездонную пустоту.

На моё плечо мягко опускается нежная ладонь, ниже правого уха чувствую лёгкое прикосновение влажных губ... 

Ну и что? Это совсем не успокаивает, скорее наоборот, бесит… какого чёрта!!! 

Мой взгляд рассредоточен, расфокусирован. Окружающий меня мир размыт до колеблющихся штрихов. 

Гудение в черепной коробке переходит в сотрясающий гул, словно внутрь вонзилось жало отбойного молотка, которым кто-то злобный пытается размолотить меня вместе с этим ужасным миром в щебень. 

Шандарахнуть бы сейчас по скорбным и шальным мыслям стаканом водки. Всё равно решения и выхода нет. Анестезия точно не помешает...

На стол бесшумно опускается бутылка водки и два гранёных стакана. 

Напротив меня садится Лиза, молча наливает до половины. Свою порцию выпивает залпом, отламывает от целого кирпича чёрного хлеба приличный кусок и жуёт, глядя напряжённо прямо в мои зрачки. 

Невольно опускаю глаза, машинально поднимаю стакан. 

Водка тёплая, противная на вкус, обжигает сразу до самого желудка. 

То, что нужно. 

Жена наливает ещё и пьёт. Я следом. 

Вскоре она подвигается ко мне, обнимает, закапываясь носом между плечом и шеей, намочив обнаженный участок кожи слезой. 

Ответно моментально накатывает волна благодарности за поддержку. Именно так я воспринимаю её участие. 

Приятно дурманящий хмель не заставил себя ждать –  гостеприимно распахнул заблудившуюся в сумраке тоски душу, готовый принять каждого, кто в этот миг протянет руку, но пока не развязал язык. 

Хочется помолчать, закупорить все печали на дно бутылки, запечатать сургучом и выбросить подальше. Всякого-разного, полынно-горького, накопилось столько, что в одну обмелевшую посудину не уместить. Нужна добавка. 

За ней мы и тащимся к таксистам шаткой походкой, держась за руки. 

Вскоре добываем желаемое и отправляемся заливать пожар наших душ, хотя буря внутри немного улеглась – вполне можно обойтись без добавки. 

Да куда там... нас теперь не догонишь. 

У пьяных всегда есть тема для беседы, необходимость  распахнуть душу.

Разговор о грустном неожиданно свернул с накатанной колеи, понёсся по бездорожью.

— Скажи, только честно, ты меня еще любишь? Ну, хоть немножечко? Антон, не молчи. Я ведь не просто так спрашиваю.

— Конечно… тТо есть, понятно, что не просто так – по заранее намеченному плану. Шуба разонравилась, пора новую или золотой браслет потеряла? Не, щас не могу. Квартиру собираюсь менять. На двухкомнатную. Алка из первого подъезда согласилась в нашу переехать, с доплатой. Дорого конечно, но я постараюсь.

— Плевать мне на шубу. На квартиру тоже. То есть как меняешь, а меня спросил?

— Ты же у нас кошка, которая гуляет сама по себе. Мы с дочкой тебе по фигу. Разве не так? Чего бы мне с тобой советоваться?

— Ну, скажем, не совсем так... просто вы меня достали. Вот я и взбрыкнула. А сейчас подумала и поняла… дороже вас у меня никого нет… вот.

— Ага, когда жареным запахло. Мы уже год без тебя обходимся. Привыкли. Или ты не заметила?

— Глупости. Нельзя ребёнку без матери. Да и тебе... тебе ведь без женщины тоже плохо.

— Мне хорошо, значит и дочке тоже. Привыкать начали. Вот так... каждый вечер ручкой тебе машем – ать-два. И ни каких тебе шуб, бриллиантов. Плевать я хотел на баб, от вас одни неприятности. На тебя трижды плевать. Не нуждаюсь…

— Ты чего, совсем ополоумел? Это же вредно. Я читала, что нормальному мужику обязательно нужна женщина, для разрядки.

— Так то ж нормальному. Где такого взять. Нынче дефицит. И вообще, по статистике  мужик должен за жизнь трёх жён поменять. Последняя всегда самая удачная. Это не я придумал – умные люди говорят.

— Ты что, поверил? Первая женщина всегда самая любимая, точно знаю. Я у тебя первая, я!

— О! В самую точку. Я тоже всегда так считал. Потом призадумался и... совсем не так.

— А как?

— Конечно ты у меня первая, не спорю. Только я-то у тебя какой по счёту? Не припомнишь, или статистика не сходится? Всех, с кем любилась, складываем, потом делим… Если бы ты мне целая досталась, а так… Сама всю арифметику испортила. Я ведь за всю жизнь ни одной живой целки не испробовал. Вот как отведаю, так сразу и полюблю. Одну и навсегда. А тебе шиш с маслом. Разлюбил. Не нравятся мне итоги вычислений. Извини…

— Не верю. По глазам вижу – врёшь, злишь специально.

— Пьяный, он, как младенец – только правду. 

— Я с тобой серьезно, а ты...

— Куда уж серьёзней. У тебя каждый день резон разный. Запутался я в твоих толкованиях принципах. Пришлось, чтобы не потеряться, свои изообрести. 

— Я, ведь, люблю тебя. Сам знаешь. Ну, задурила, с кем не бывает…  Больше ни-ни. Давай всё сначала. Забудем и заживём…

— Это как? Раньше спереду, а теперь сзаду? Так я уже и так, и так тебя пробовал. Разницы не заметил.

— Я тут подумала... Короче решила... короче это.... давай ещё ребятёночка родим.... Давай, а? Мальчика. Или двойню. А чего, сам же сказал, двухкомнатная  квартира теперь будет. Представляешь – махонькие такие, с вот такусенькими пипирочками, ладошечки величиной с ромашку, пальчики с пестик… и нос картошечкой, как у тебя.

— Через месяц тебе надоест такая идиллия, начнёшь опять про свободу и независимость втирать, а я с тремя останусь, пока ты свои губы там и там демонстрируешь? Всё это  уже было. Всё было, всё было... и любовь была. Так кажется в песне. Наши рассветы отпылали давно, радуга выцвела, остались на нашем огороде чертополох да полынь горькая. Тебе сейчас которую лучше заварить? Я всего этого вдоволь нахлебался. Мне бы водички испить. Чистенькой, родниковой.

— Пей. Кто тебе не даёт? Можешь и целку свою попробовать. Я согласна. Договорились. ладно?

— Ладно, ладно... чего заладила-то? Я в твоей целомудренности нуждался. Теперь расхотел. 

— Ну, Антоша! Чего ты, правда. Не век же теперь меня казнить. Потом всю жизнь каяться будешь, потому, что не узнал, что дальше будет. Ребятёночек появится – заживём... все нам с тобой завидовать будут.

— Тебе и так все завидуют. Мужик работает, дочку воспитывает, да ещё и хозяйничает, а Лиза денежку на чепуху тратит, по тусовкам шляндрает и права качает. Утрирую, конечно, но суть верная. Ты читаешь, телевизор смотришь, семечки лузгаешь и водку пьёшь. С кем попало, между прочим. Ещё на жизнь жалуешься, вышибая скупую слезу сочувствия из тех, кто пока верит.

— Брошу.

— Кого бросишь?

— Всех. Кроме тебя. Буду готовить, прибираться, читать Бенджамина Спока. Я ведь беременная.

— И давно?

— Чево давно?

— Ну, беременная, спрашиваю. давно. А от кого, если не секрет?

— Анотон, не путай меня, я и так волнуюсь. От тебя беременная… буду, если не бросишь. Я же тебя одного люблю… и детишек наших… мы же с тобой по-новой...

— А меня спросила?

— Так я и спрашиваю. Ребятёночка хочу. От тебя, Антошенька.

 — А если я за целый год разучился? Забыл ведь, когда последний раз тесто месил. Ты же говорила, что я импотент. Нафига тебе-то такая обуза, в толк не возьму? Может, я чего-то не догоняю? Отец-то кто?

— Чей, отец, антошенька?

— Тьфу ты! Опять двадцать пять. Ты сказала, что беременна. У тебя будет ребёнок. От кого?

— Да от тебя же!

— От поцелуя в шею дети не родятся. Давай лучше допьём и спать. Бубним тут хрен знает о чём. Дети, двойня… устал. Утром папке укол делать, а я ещё не ложился.

— Как, ни о чём, родненький? Миленький мой, любименький, родной, единственный...

Лиза бросилась на пол, начала целовать мои ноги. Пытаюсь ее поднять, сам падаю головой на батарею. Вскакиваю, прикладываю ладонь к голове. Рука в крови. Лиза ревёт, слизывает липкие капли с моего лица, целует меня в глаза, в нос, в губы… 

Поцелуй со вкусом крови несколько отрезвляет. Её язык хозяйничает у меня во рту, руками вцепилась мёртвой хваткой, приговаривает, как она меня любит, насколько ей повезло, что я такой… такой хороший.

Обрабатываем рану, совсем крошечную, даром, что крови много. Потом она снимает с меня испачканную одежду, затаскивает в ванну, начинает мылить. 

К этому времени я уже окончательно пьян. 

А Лиза держится.

Уложив меня в постель жена неуверенно держась за стеночку, отправилась мыться, велев мне ждать. 

Я боднул головой, что должно было,  скорее всего, означать согласие, но на деле оказалось отрицанием. Хотя это уже было не важно. 

Через минуту я спал.

Валерий Столыпин 

Что вы об этом думаете?

Комментарии: 0
Вход
ДОБАВИТЬ КОММЕНТАРИЙ
Подпишитесь на уведомления о новых комментариях к посту
Вход