ВХОД
Войти через одну из соцсетей
ВОЙТИ ЧЕРЕЗ FACEBOOK ВОЙТИ ЧЕРЕЗ ВКОНТАКТЕ
Регистрируясь или входя вы принимаете Пользовательское соглашение и Политику конфиденциальности
      
Присоединяясь или входя,
вы принимаете Пользовательское Соглашение
ОТНОШЕНИЯ

Дочка без матери

2019-05-14 Дочка без матери
Дочка без матери
Только и делаем всю жизнь: выбираем, ошибаемся, исправляем, снова выбираем... Опять не то. И так по кругу. А между тем подрастают дети. Дочери растут без матери, сыновья без отца, а то и вовсе, все без всех. Любовь.

И начинается новый порочный круг. Можно ли его разорвать?
7 7 5079 14.05.2019
Только и делаем всю жизнь: выбираем, ошибаемся, исправляем, снова выбираем... Опять не то. И так по кругу. А между тем подрастают дети. Дочери растут без матери, сыновья без отца, а то и вовсе, все без всех. Любовь.

И начинается новый порочный круг. Можно ли его разорвать?

    Бывает, идёшь, блаженно радуясь прекрасному солнечному дню по цветущему разнотравьем благоухающему божественными ароматами юному лугу, напеваешь вполголоса, млея от тепла, обилия красок, настроение уносит куда-то далеко, где даже мысли превращаются в дивные чувства и чарующие эмоции.

    И так все хорошо и здорово, что лучше не придумаешь. На самом пике наслаждения, когда зримые образы невольно становятся строками возвышенных стихов, даря не надежды даже, уверенность, что жизнь в своём продолжении будет всё прекрасней, вдруг проваливаешься в вырытую кротом нору по самое колено, чувствуешь пронзающую до кончиков нервов боль и моментально оказываешься там, где заканчивается реальность, в бессознательном.

    Конечно, рано или поздно вернётся ощущение реальности, почувствуешь боль, поймёшь, где ты, что произошло, даже начинаешь думать, как выбраться из досадной ситуации. Но, не сразу, не сразу.

    Семейная жизнь Антона много раз закладывала виражи, закручивала бочки и петли. Так, чтобы всерьёз потерять управление, сорваться в пике, когда неминуемо падение с непредвиденными последствиями, такого не случалось. Крушение удавалось предотвратить. Много раз. 

    Наверно, всё-таки, слишком часто они с женой играли в пагубную рулетку. Лиза обычно азартно разгоняла барабан страстей, не всегда с ним, бывало на стороне. Анотон пытался, если не остановить падение, хотя бы притормозить, чтобы не сразу убиться, насмерть.

    Какое удовольствие получает жена, превращая семейную жизнь в захватывающий аттракцион, забывая о технике безопасности, мужчина не понимал. Дом, полная чаша, двое замечательных детишек.

     Чего можно ждать от попыток все это разрушить? Впрочем, она была предельно самоуверенна, даже мысли не допускала, что рано или поздно механизм отношений может перегреться или вообще разлететься на куски. Легко человек жил, празднично.

— Антоха, ты нифига не понимаешь. Жизнь, это полёт над горами и долами на планере. Берёшь разгон и летишь в стремительных воздушных потоках, подчиняясь лишь прихотям стихии. Сердце замирает, адреналин, как возбуждающий укол, сразу в кровь, через мгновение в мозг. Эмоции на пределе. Да плевать я хотела на опасности. Лучше уж разобьюсь, зато почувствую такое. Ай, да кому я говорю. 

— Хорошо. Полетала, поймала волшебный кайф, пусть даже серию оргазмов испытала, утонула в море блаженства, но ведь приземлилась, вернулась в реальность. А здесь обычная жизнь. Нужно работать, ухаживать за домом, растить детей, готовить. Есть, пить, наконец. Неужели интересно расплачиваться за минутную эйфорию жестоким похмельем?

— Вот, в этом ты весь. Приземлённый, убогий. Где тебе понять душу романтика?

— Или я чего-то путаю, но романтика, это, прежде всего оптимизм, альтруизм и возвышенные эмоции. Объясни, что из этого списка ты испытываешь, когда хороводишься с наглыми, пьяными, с дурными манерами и ужасным запахом мужиками? От чего ты получаешь оргазмы и адреналин? И ещё один вопрос, зачем тогда живёшь с нами, если мы такие неправильные и скучные?

— Всё просто. Это вы меня не отпускаете. Ты же терпишь, значит, нравится. А дети, дети выросли. Семёну уже восемь лет, совсем мужик. Он что, в титьке нуждается? А Настя почти совершеннолетняя. Я в её годы, вовсю играла во взрослые игры. Пусть учится. Пригодится.

— Может, нам правда расстаться?

— Почему бы нет, я согласна. Однообразие надоедает. Хочу летать.

— И падать… Давай обсудим.

— Чего там обсуждать. Разбежимся, как в море корабли, и всех делов. Как в песне поётся, тебе половина и мне половина. Романтика. Свобода. Сидишь как сыч, ничего дальше собственного носа не видишь. Жизнь прекрасна, если ты никому ничего не должен. 

— А дети? Им ничего не причитается?

— Пусть своё заработают. Как мы. Ну, раз ты согласен, я пошла.

— Тпру гнедая, тпру... Не так резво. Тебе что, скипидаром под хвост плеснули? Сначала самолёты, сама знаешь, а девушки потом. Гулять, если ты теперь сама по себе, ради бога, но на каких условиях разбегаемся? Свобода, товар дорогостоящий. Не так просто бывает соскочить с поезда на ходу, как тебе кажется. За всё в жизни приходится платить. 

— На моих, Антошечка. На моих условиях делиться будем. Вам, квартира и вещи, мне половина стоимости всего, включая цену квартиры. Подсчитай, подумай, тогда обсудим. 

    Обсудить не успели. Пока родители выясняли отношения, Настенька начала осваивать романтику своими методами. Антон по её странному, непривычному поведению понял, что-то у девочки не так. Пришлось прижать, вызвать на откровенную беседу. Итог папу не очень обрадовал: ребёнок ждёт ребёнка. 

— Кто папа?

— Витька Соболев, он из нашей кампании, почти ровесник. 

— Он в курсе своего статуса? Любишь хоть?

— Спрашиваешь. Конечно, люблю, но ему ещё не говорила.

— Скажи. Посмотри на реакцию. Ничего пока не выясняй, права не качай, разговаривай спокойно, словно тебе всё равно. Если обрадуется, пойду сватать.

— А если нет? 

— Если нет, папой буду я.

— А я?

— А ты, доченька, дура. Господи, о чём это я? Кто бы тебя уму-разуму научил. Я мужчина, не пристало мне с дочкой разговаривать о взрослой любви и предохранении, а мамке твоей не до этого, свободу осваивает.

— Почему сразу дура? Я что, виновата?

— Ну, не знаю, что и сказать. Извини, доченька, то, что сейчас в животике, не из воздуха туда попало. Не дуры, любовь понимают немного иначе. С прогулок при луне начинают, с поцелуев, а эротические исследования оставляют на закуску, когда появляется уверенность, что друг не подведёт.

— А я с чего? Тоже сначала целовалась. Потом увлеклась и вот…

— Давно у вас это, ну, любовь?

— Не знаю. Месяц, может, полтора. Я что, помню?

— Во, как! Без испытательного срока, значит. Это что, по вашим меркам месяц —  чуть не целая жизнь? Дела. Расскажи хоть, что за человек твой Витёк Соболев. 

— Обычный. Высокий, метр девяносто, симпатичный, большой, сильный.

— Оригинально, в тебе метр пятьдесят. Чуть больше половины кавалера. Половинка моя, половинка...

— Весело тебе, папочка, да? 

— Предлагаешь поплакать? Начинай, я подпою.

— Так и знала, никому до меня нет дела. Ну, убей меня, убей, — ливень солёной влаги потёк на её колени, лицо в три секунды стало пунцовое.

— Развлекайся, доченька, я подожду.

— Вот ты какой! Можно подумать, у вас с мамкой по-другому было, — всхлипывала она.

— Тоже не очень красиво, в том смысле, что залёт имел место. Не планировали мы тебя. Но есть существенная разница. Я был самостоятельный, работал. Мать тоже. А вы, оба школьники. Нас, конечно, такой расклад не оправдывает. Но и тебя не реабилитирует. Потому и говорю, дура. Со школьной скамьи уткнёшься в пелёнки, отрежешь все пути к обеспеченному будущему. Так-то, батька не вечный. Ты в своём Витьке уверена? Головой качаешь. Я, тем более не имею повод рассчитывать на его порядочность. Если он не лопух, пошлёт тебя, куда подальше. Скажет, что сюрприз не заказывал. И будет прав.

— Это почему, прав?

— По кочану. Он несовершеннолетний, ответственности за свои действия не несёт. Поскольку не может прогнозировать последствия. Не понимаю, подруга, как ты собираешься ребёнка кормить-обихаживать. От горшка, два вершка, ручки-ножки, как у тринадцатилетней, титьки размером с фигу. Тебе ещё расти и расти. Мать, твою мать!

— Какую, сделал, такая и выросла.

— Грубишь? Правильно, лучший способ защиты — нападение. Однако, война между нами совсем некстати. Мы должны быть командой. Тем более, сама знаешь, мамка твоя, не сегодня, так завтра от нас упорхнёт. Уже танцует от нетерпения. На неё нам рассчитывать нельзя. Вертихвостка.

— Хочешь сказать, намекает, что уйдёт? Я только рада.

— Не, не намекает, прямым текстом чешет. Половину денег, говорит, отдай и больше не увидишь. Дети, мол, выросли, её больше не касаются. Ага! Так я и поверил. Стулья утром, а деньги за них вечером.  Потом скажет, ничего не брала, потребует ещё половину. Короче, дитятко, умывайся, прихорашивайся, тренируйся перед зеркалом, как красиво преподнести любимому, что он почти папочка. Дальше, как карта ляжет. Ласковей с ним. Люблю-нимагу, ни хачу учиться, хачу жиниться   — не годится. Он же ещё сам дитятко, заплакать может. А ты не робей, поздно пугаться. Обнимай, целуй, в глаза заглядывай. Самое главное, узнать, нужен нам такой жених или нет. Усвоила? 

— А если не нужен?

— Нормального мужика найдём. Этих женихов, на такую-то кралю как ты, как грязи. Ты же у меня подарочный экземпляр, бонус. Когда маленькая была, спрашивала, — правда я Дюрьмовочка?

— Давай, я тогда никуда не пойду?

— Нет, не давай. Чего испугалась? Нам с тобой ошибиться нельзя. Э-эх, нет на тебя надёжи! Тогда так, вот тебе деньги, купишь торт, скажи в гости зову, на чай. Будем женишка вдвоём окучивать. Одна нога здесь, другая там, пока я не передумал. 

    Витька Соболев прибыл через полчаса. Уверенно зашёл, не пряча взгляд, протянул руку, — привет Антон! 

— Здравствуй, сынок! Как поживаешь! — Поприветствовал Витька, поёжившись от фамильярности.

— А чё, мне, классно. Весело живём, интересно.

— Это, да, куда уж лучше. Присаживайся. Сейчас Настенька чай нальёт. Режь, тортик-то, режь. Любишь сладкое?

— Кто же не любит?

— Резонно. Учишься-то хорошо?

— По-разному. Аттестат, по-любому получу.

— А дальше куда?

— Годик отдохну, может, поработаю, пригляжусь к жизни без школы. Куда торопиться? Жизнь большая.

— Не спорю, хотя сомнения берут в её истинном размере. Вроде, вчера только в школу ходил, а уже внуков нянчить. Я ведь неспроста про сладкое спросил. У вас с Настенькой как, по-взрослому, или просто забава детская, шалость?

— Обычно, как у всех. Шуры-муры, танцы-шманцы-обниманцы. Мы не выпячиваемся.

— Ясно. А после танцев? Ни-ни?

— Ну, что мы, дети, не понимаем?

— Не дети, это точно. Значит, ничего у вас серьезного не было?

— Откуда? Ну, если только иной раз сисечку поглажу, так там у неё пусто. 

— Ого! Серьёзная предъява. И как она, не против такого обхождения? Тебе-то понравилось? Сладенькая девочка?

— Обычная девчонка, как все.

— Хочешь сказать, что всех девчонок за грудь щиплешь? Ладно, не будем про грустное. Ты её любишь или как?

— Провокационный какой-то вопрос. Я что, похож на идиота? Любишь — не любишь. Ловишь что ли?

— Ну, что ты, Вить. Ты со всеми взрослыми, на “ты”?

— А чего? Конечно со всеми. Чего ты всё вокруг да около, ходишь, со мной можно серьёзно разговаривать. Я понятливый. 

— Коли так, сразу и спрошу. Готов ли ты стать отцом?

— Да ладно! С чего бы это мне ярмо на шею весить? Рано ещё, не нагулялся. Определённо, нет, не готов.

    Настя сидит, нахохлилась, лицо налилось кровью, взгляд... Взгляд нужно видеть. Презрение и гнев. Или растерянность и страдание.

— Я же тебе говорил, Настя, он ещё маленький, не дозрел. Отцом быть не хочет, а от поцелуев дети не родятся. Тебе есть что возразить, добавить, доченька? Нет? Тогда ещё по чайку. Весёлые вы ребята. Не, я всё понимаю, конечно. Постель, не повод для знакомства, это известно всем. А если он чуток и задвинул, так, слегка, на полшишечки, то просто игра такая была. Так, Настенька? Я прав?Ничего не хочешь нам, мужикам, рассказать?

— Чего рассказывать, сволочь ты, Витька. Я что, сама себе живот надула? Беременная я, вот! От тебя, между прочим. Скажешь не так?

— Докажи. Ещё скажи, изнасиловал. 

— Всё, прения закончили. Вопрос к тебе, джигит. Всего один, несущественный, для информации. Если ты на самом деле папа этого ребёнка, согласен будешь жениться на Настеньке?

— Ни фига себе, вопросик. Подумать нужно. Если...

— Скажи ещё, что не ты меня девственности лишил!

— Ну, было пару раз, чё такого? Обычное дело. Мы же не дети.

— Ты чего, Соболев, совсем идиот? Пару раз только вчера было, за вечер. А целый месяц, мы, чем с тобой занимались, секретики между ног закладывали, в фантики играли? 

— Ты, не вали с больной головы на здоровую. Я тебе чего-нибудь обещал, ребёнка заказывал?

— Скажи ещё, что в любви не клялся, не рассказывал, как жить будем припеваючи. 

— Мало ли чего я говорил. Можно подумать, бабу по-другому уломать можно. Я что, один с тобой спал?

— Скотина, урод, придурок! Ты чего сказал, головой подумал? Не нужен моему ребёнку такой отец. Проваливай! 

— Брэк. Это уже игра без правил. Выяснять ничего не буду. Пусть это, Витёк, на твоей совести останется. Или на Настиной. В такие дебри лезть не желаю. Вы же теперь взрослые, самостоятельные, сами всё решаете. Куда уж нам соваться со своими дурацкими разговорами. Вы теперь сексом вместо салочек занимаетесь или пряток. Вот, что я вам, братцы, скажу: решение вы сами приняли, без меня. Я этого ребёнка принимаю, усыновлю, буду своим считать. Так и решили. Без протокола. А с тобой, Витёк, пусть родители разбираются. Извини, им я вынужден об этом интересном факте сообщить, чтобы потом претензий никаких не было. Выход у нас вон там. Не заблудишься? Ты, Настя, сиди. Привыкай к человеческой неблагодарности. Ещё много раз в душу плевать будут. А ты терпи. Любого учителя по правилам нужно за науку благодарить. Думать будем, как дальше жить. Не пропадём.

    Настя убежала в свою комнату, бросилась на диван, пропитывать его горькой солёной скорбью. Весёлого и солнечного настроения её состояние не излучало. Ничего не поделаешь. Жизнь полна сюрпризов. Даже если мы их не заказываем, они сами приходят.

    Антон, спустя время, которого достаточно для того, чтобы утомиться даже от непоправимого горя, подошёл к дочке. Сел рядом, гладил её ласково по головке, — если мальчик будет, как назовём?

— Как-как, никак! Не буду я никого рожать. Пусть Витька рожает.

— Это ты брось. В рождении ребёнка, даже если от него отказался отец, есть большущая, просто безразмерная радость. Тебе сейчас не о Витьке нужно думать, оставь его подлость в покое, пошли к лешему. Недостоин он того, чтобы забивать голову мыслями о себе. Предатель, он и в Африке предатель. Презренных трусов нужно прощать, но так, чтобы они плакали. Соберись, дочка. Правила духовного развития таковы, что Витёк крупно проиграл, не успев вступить в настоящую жизнь. Его пожалеть нужно. Но мы пока этим заниматься не будем.

— Да, а если я его люблю!

— Ну и люби на здоровье. Хочешь, я тебе крест деревянный сделаю и напишу на нём: здесь покоится дух и совесть раба божьего Витьки Соболева, человека, которого Настя любила. А он её, нет.

— Он хороший. Вот увидишь.

— Пожалуй, уже увидел. Всё, что хотел. Сопляк он. Слабый, самовлюблённый осёл.

— Нет. Он не такой.

— Побежишь догонять? Действуй.

— Сам прибежит.

— Твои бы слова, дочка, да богу в уши. Я бы на твоем месте не надеялся. Хотя, говорят, чудеса иногда случаются. Что-то у меня сегодня день неправильный. Одни сюрпризы. Ты не в курсе  — Семён наш, случайно, на Танюшке, подружке своей, жениться не собирается?

— Ты чего, пап, ему только восемь лет.

— Сама знаешь, акселерация. Поставь-ка, девочка моя, покушать на стол. Дерябну я, пожалуй, граммов двести, беленькой. Попытаюсь сложить все новости в одну красивую кучу. Если родится девочка, назову её Маша, если сын, Егорка.

— Какой сын, пап?

— Мой сын, Егорка. Я усыновляю, я и имя даю. И не спорь с отцом.

— Так он тебе внук.

— Не твоё дело, как я своего сына назову. Нужно было под нормального мужика ложиться, а не под такого... 

— Можно подумать, твоя жена лучше.

— Цыц, свиристелка! Не твоё собачье дело, мать обсуждать. 

— Какая она мать? Только шипит и злобится. Сколько раз по щекам хлестала, так, что неделями синяки не сходили. И шлангом от стиральной машины. В туалете запирала на целый день. А сама с дядьками водку пила. Зато, в твой выходной цыпочку из себя изображала.

— Ты же молчала. Откуда мне про всё это знать, если я с работы домой, из дома на работу? 

— Попробуй, тебе скажи. Она бы меня досмерти забила.

— Ты-то хоть не злобься. Чего напраслину возводить? Мать, как мать. Она вас родила, грудью кормила. Нехорошо так. Ведь если ты правду говоришь, меня к расстрелу приговаривать нужно. Получатся, я ей волю дал, стерву из неё сделал. Всю жизнь потакал прихотям. Думал, девчушка  молодая, зелёная, ребёнок совсем. Подрастёт — поймёт, что к чему. Не поняла. Семнадцать лет с ней мучился. Любил. Любил я её, Настя, слышишь! И сейчас люблю. За что? Потому что дурак. А простофиль и наивных олухов нужно лечить. А ты, Витьку люблю. Кого там любить-то? Тьфу, балбес-недомерок. Из всего организма только корень и вырос. Посмотрим ещё, что от такого наглого жеребца родится. Давай с тобой пари заключим. Нет, на детей нельзя спорить. Кто будет, тот и будет. 

— Пап, там Витька идёт. Кажется к нам.

— Мало ли куда он прётся. Засияла, обрадовалась. Нечего лыбиться. Вопрос решённый. Нам такой подарочек даром не нать.

— Это тебе, тебе ничего не нужно, кроме твоей Лизоньки, которая спит с каждым встречным и поперечным.

— Цыц у меня! Ты её за ноги держала? И я не держал. Ты что, сомневаешься в моём отцовстве? Как же тебе не стыдно. Гуляет, собака, не спорю. Но, ни разу с поличным поймана не была. Вру. Вру, Настька. Принесла однажды неприличную болезнь. Было дело. Сказала, что в бане подхватила. Может и правда в бане? А презервативы в кошельке? У Зойки в квартире, голая и пьяная спала, а на кухне мужик в трусах курил. Боже, о чём я с тобой, дочь, говорю? Ты же ребёнок. Ага, жеребёнок. У которого непорочная беременность, от святого духа. Витька не в счёт, он говорит, что его там не было. Любишь, значит? Тогда ещё наливай. Запутали вы меня, бабы. Совсем запутали. А у Егорки моё отчество будет. Так и знай. Иди, открой, стучит кто-то.

— Говорила тебе, Витька идёт. Сам ему открывай. Видеть не могу.

— Ой, ли? И открою. Мигом у меня в глаз получит, стервец.

— Какого тебе ещё дьявола нужно, женишок?

— Антон, я зайду?

— Какой я тебе Антон? Тоже мне, друга нашёл, Антон Петрович меня зовут.

— Антон Петрович, разреши зайти.

— Не разрешаю. Мы обо всём поговорили.

— Перед Настюхой извиниться хочу. Подумал я тут... Короче, согласен насчёт ребёнка, признаюсь.

— Чего ты мне голову морочишь?

— Ребёнок действительно мой. Слабость я проявил, боялся, что батька глаз на жопу натянет. Вот бутылку принёс, давай с тобой мировую выпьем.

— Нужна мне твоя мировая, как рыбке зонтик. Откуда мне знать, что за причина заставила тебя за пару часов мнение изменить? Не верю тебе. Не верю. Ты мою Настеньку рыдать заставил, паршивец. Беременную женщину. А Егорка вместе с ней страдал. Думаешь, после всего этого я с тобой мировую пить буду?

— Какой ещё Егорка.

— Сын твой, то есть мой, я же его усыновлю. А ты предатель и трус. Проваливай.

— Папочка, ну пусть зайдёт. 

— Пойми, дочь, кто один раз предал, тот и другой... Конечно, тебе решать. Заходи, кайся, иуда. 

— Антон, я честно люблю твою дочь.

— Ну да, Витёк любит дочь Антона. Прикольно. Продолжай.

— Приходите завтра вечером. Батю я ещё не видел. С мамкой договорился. Вместе и решим. В жизни всё нужно попробовать. Женюсь, там видно будет.

— Как у тебя просто: женюсь, разведусь, мой, не мой. Намаешься ты с ним, Настя, ой намаешься. Помяни моё слово. Этот хлюст, почище твоей маменьки сюрпризец будет. А скажи, Виктор, я для тебя так и буду всегда, Антоном?

— Ну, какая разница. Я же не на тебе женюсь.

— Тогда понятно. 

    На следующий день Настя пришла из школы с опухшим лицом и выдранным до крови клоком волос. Оказывается, её поджидала маменька, каким-то волшебным образом узнавшая, о беременности. 

    Как в этом мире происходит передача информации, непонятно, видимо воздушно-капельным или эфирным путём.

    Родительница сверкала зелёными очами, орала на весь посёлок, что вырастила шалаву. Позднее Лиза явилась домой и долго скандалила, что это результат маргинального воспитания папочки, который только и делает, что работает, не думая о том, что малолетняя дочь ложится под каждого встречного, забывая, однако, о личном примере.

    Потом мамочка схватилась за сердце, принялась задыхаться. Итоговым действом было выклянчивание денег на бутылку, иначе, мол, придётся тратиться на похороны. Антон не стал спорить, отсчитал гульдены и выпроводил беглую супругу за дверь, предварительно изъяв у неё ключи, за что та выторговала денег ещё на одну бутылку.

    Вечером Анотон с Настей пошли к Соболевым. 

    Виктор Николаевна и Татьяна Михайловна ждали гостей. Не сказать, что желанных. В воздухе витало раздражение. Зато стол ломился от закусок. Вино нескольких сортов и водка имели в сервировке законное место. 

    Татьяна Михайловна, по другому она обращаться к себе не позволила, поставила Витю и Настю посредине комнаты, лицом к взрослым. Приступила к допросу с пристрастием. Физиономии малолетних преступников пылали. Настенька обливалась слезьми. С Витька потоками стекал пот.

    Вердикт был приблизительно такой, — ещё посмотрим, чей это ребёнок. Я разберусь.

    После допроса встал Виктор Николаевич, сжал кулаки и выдал, — цыц, курица. Всё узнала, чего хотела? Теперь заткнись и сядь. Витька, твоя работа?

— Моя. 

— Отвечаешь?

— Ато, было дело. Моя женщина.

— Орёл, мужик! Моя школа. Набедокурил — ответь. Жениться согласен?

— А чё, есть другой выход?

— Не юли. Да или нет?

— Да.

— То-то! Сват, принципиальный вопрос решили. Свадьбе быть. Ребёнок наш, — он с пристрастием посмотрел на жену, — наш, сказал. Прошу за стол. Такое дело без обмывки оставить нельзя. А вы, молодежь, прошвырнитесь, проветритесь. Напугала тебя Настенька свекровушка? Погуляй, остынь.  Ничего, мне, если что, жалуйся. Всё, проваливайте. Теперь взрослые без вас вопросы решать будут. Засеките время. Ждём вас через… через полтора часа. 

    Виктор Николаевич говорил, говорил, говорил. У Антона даже голова закружилась. Со свадьбой решили не тянуть. Взять справку. Максимум месяц на подготовку. Жить будут у Соболевых. Такое решение приняли из-за конфликта Настеньки с матерью. 

    Казалось бы, всё решено, а у Антона на душе кошки скребут. Десятки, сотни маленьких иголочек втыкаются поочерёдно, вызывая жжение и зуд. Не по душе ему Витька. Хамоват, слишком самоуверен, запросто меняет решения. Много чего не так. Только не он женится, дочь замуж собралась. 

    Свадьбу сыграли без происшествий. Пришлось на торжество разрешить прийти матери. Лиза, как ни странно, вела себя исключительно порядочно, ни разу не нахамила, не задирала Настю, которая, несмотря на это, то и дело вздрагивала, стоило только маменьке направиться в её сторону.

    Дальше потекла обычная размеренная жизнь. Настя каждый вечер приходила к папе с полным отчётом. В её рассказах всё было замечательно. Настоящая любовь. Антон улыбался, прижимал доченьку к груди, но не верил, ни единому слову. Видимо интуиция не позволяла.

    В справедливости своих предчувствий ему пришлось удостовериться, как только Настеньку положили в клинику на сохранение. Витька словно подменили. Он приходил домой заполночь, а то и под утро, что его родители пытались тщательно скрывать, но шила в мешке не утаить, нашлись охотники, поведали Антону.

    Он расстраивался, однако, молчал. Но дочка и без него имела осведомителей. Приходить в больницу Витьку было некогда. 

    Животик вместе с плодом рос, молодая жена становилась всё более мрачной. Позднее её отпустили на время домой, где разразилась настоящая буря, если не ураган. Соболевы успокаивали девочку всей семьёй, но тщетно. Конфликт принял радикальную форму. Вечером Настя пришла жить к папе.

    Антон рвал и метал. Молча. Он устал от шатающейся жены, теперь приобрёл ещё более неприглядную проблему.

 — Всё, дочь, с меня довольно. Или ты живёшь со мной, тогда забываем про существование Витька, или иди обратно к мужу. 

— Я к нему больше не пойду. Пока я в больнице… он с Иркой Миковой спал, с Ленкой Антоновой, с Валькой Мельниченко.

— Предупреждал, наплачешься. Это порода такая — герой-любовник. Только не нужно давить на жалость. Конечно, ты дочь, но нельзя из меня делать палочку-выручалочку, на которую, то и дело плюют с высокой колокольни. 

— Всё, папочка, развод. Не нужен мне такой муж.

— Завтра Витёк пальчиком поманит, ты убежишь.

— Нет. С меня хватит.

— Последний раз иду у тебя на поводу. Ложись спать. Когда обратно в больницу?

— Как почувствую себя плохо. 

— Как я об этом узнаю? Мне работу бросить?

— С Катей договорюсь, соседкой снизу. Она всегда дома и телефон у неё есть.

— Беда мне с тобой.

    Через неделю Антон перехватил совершенно случайно послание Витька. Люблю-целую. Вернись — всё прощу. На глаза навернулись слёзы. Он, как последний идиот, влез в интимные отношения двух незрелых особей, которые сами до конца не понимают, чего хотят. 

— Это что, дочь?

— Письмо.

— Я предупреждал, что последний раз иду у тебя на поводу? Ты меня убеждала, что решение окончательное. Зачем ты в этот бред втягиваешь меня. Вы помиритесь, я останусь виноват. Тебе всё равно, кто и что думает про отца?

— Он больше не будет. Витя просто на меня обиделся. Я тоже виновата.

— Будет, глупая. Будет. И тебя будет, и твоих подруг, и знакомых, и даже незнакомых, тоже будет. Потому, что инстинкт самца неистребим. У мужчины, Настенька, две головы. У каждой из них свой мозг. Одновременно они никогда не включаются, питания не хватает. Витёк умеет мыслить только нижним мозгом. Неужели тебе это непонятно? Ну, за что мне всё это? Вот что значит — дочка без матери росла. Сколько таких писем получила?

— Три. Это четвёртое.

— Собирайся. Отправляйся к мужу. Сама страдаешь, меня мучаешь. Видно, чтобы понять, что есть что, нужно об это лбом хряпнуться, до крови. Главное, чтобы после этого мозги целыми остались. И душой не повредилась.

— Спасибо, папочка! Ты у меня самый лучший.

    Две недели прошли спокойно. Две недели. Потом Настеньку увезла скорая помощь с родильными схватками. 

    Вес у Настеньки был сорок килограммов. Девочка-тростиночка. Родила четырёхкилограммовую дочку. Сама родила. Как малютка в ней помещалась?

    Витёк опять успел отличиться на ниве любви. Несколько дней без перерыва в кампании друзей и подруг обмывал ножки. К тому времени школьные стены для него остались позади, работать не хотелось. С такими же свободными мальчиками и девочками он мотался без дела на машинах друзей, ночуя, где придётся. Чем они занимались, кроме него никто не ведает.

    Настенька нервничала, ревела, не переставая. Всё же Витёк собрал силу воли в кулак, прикатил на свидание в родильный дом с другом и двумя подругами, одна из которых всё время висла на его шее. Наверно очень устала.

    В этот раз они крупно повздорили. Девочка отказалась показать ему ребёнка, не подходила больше к окну.  Оскорблённый муж обиделся, больше не приходил.

    Подошло время выписки. Настя требовала, чтобы Антон забрал её домой, не дожидаясь мужа, много плакала. У неё пропало молоко, которого и без того были капли. Пришлось увезти тайно. Конечно, были цветы, конфеты для медсестёр. Не было папы ребёнка.

    Машенька вела себя беспокойно, не спала ночами. Этого следовало ожидать. Груднички чувствуют состояние родительницы. 

    Малюсенькая бледная девочка, ребёнок, которому время играть в куклы, надо же — мама, сидела, поджав ноги на кресле с большими наушниками, задумчиво грызла яблоко, неподвижно уставившись в одну точку. В кроватке потешно почмокивала соской Машенька. Дочки-матери. У одной нет отца, у другой матери.

    Что делать со всем этим большим семейством? Настенька, Семён, Машенька… Работа, дом.  

    Антону приходилось вставать несколько раз ночью, готовить смесь, потому, что уставшая девочка не слышала своего ребёнка. Стирка, готовка, глажка, уборка: всем этим пришлось заниматься ночами.

    Витёк осаждал квартиру, требовал предоставить ему право видеть дочку. Вёл себя нагло, агрессивно. Грозился подать заявление в суд. 

    Антон понимал, что создавшееся положение шаткое, рано или поздно нарыв созреет и прорвётся. Он был нормальный отец, поэтому безоговорочно принимал сторону дочери.

    Через две недели в очередной раз состоялось примирение сторон и переезд. Естественно, виноватым и крайним во всех передрягах назначили Антона. Он был отлучён от внучки, подвергнут остракизму. Внутри что-то болезненное бурлило, готовое закипеть.

    Возможно, сказалось нервное напряжение, в выходные Антон с самого утра садился в обнимку с бутылкой. Семён был предоставлен сам себе. На мужчину напала плаксивость. Он разговаривал сам с собой, принимал то одну сторону, то другую, совершенно не понимая, как жить дальше.

    В дополнение ко всем неприятностям, опять активизировалась Лиза, требуя денег. 

    Неужели эта карусель никогда не закончится, думал Антон? Явный перебор. В конце концов, нужно рубить этот узел, освобождаясь от негатива. Но как? Решения не было.

    Очередное хождение к мужу закончилось вскоре, как только участковый педиатр перестала приходить на дом. Нужно было то и дело возить Машеньку в поликлинику. Кроме этого, Настенька требовала от новоявленного родителя помощь в уходе за ребёнком. 

    На претензии Витёк грозно рыкнул, объявив, что он мужчина, что не позволит превратить себя в подкаблучника. И ушёл, на целую неделю. Свекровь уговаривала невестку не обращать внимания, убеждая, что это нормально для молодого мужика. Нагуляется, мол, и остепенится. Слишком рано мальчик стал папой.

    Несколько раз Витёк устраивался в какие-то подозрительные фирмы, то экспедитором, то генеральным директором. Удивительным образом ему удавалось вовремя уносить ноги, чтобы не оказаться в тюрьме, потому, что это были однодневки, созданные только для того, чтобы украсть и исчезнуть.

    Идти на нормальную работу муж и папа никак не хотел. От армии его отмазали. Денег в дом он так ни разу и не принёс. Зато, аппетит имел отменный, наев за короткий срок больше ста килограммов. 

    Вместе супруги смотрелись карикатурно: прыщавый юноша, размером с гору, ростом под два метра и малюсенькая девочка, едва достающая до его подмышки. Антон не мог понять, что держит его дочь возле этого монстра.

    К этому времени даже Татьяна Михайловна не сомневалась, что Витя реальный отец Машеньки. Спутать это дитя ни с кем было невозможно. Они перелистывали альбомы с фотографиями сына — одно лицо. 

    Над Настенькой тряслись, боялись её окончательного ухода,  однако сделать с сыном, изменить его поведение, были не в силах. Он оказался слишком слаб по части интереса к представительницам слабой половины человечества. Все его заботы были сосредоточены в области девичьих трусиков и объёмных декольте.

    Очередное стремительное переселение, затяжная беспощадная депрессия у Настеньки, мучительные истерики, обильные слёзы. Девочка без движения лежала в папиной квартире на диване лицом к стенке. Виктор Николаевич умолял девочку вернуться, обещал выгнать сына к чёртовой матери, иначе, если тот ещё раз посмеет...  

    Её опять сломали, наобещав сто бочек арестантов. Какие мысли роились в голове Настеньки, Антон не понимал. Неужели непонятно, что раз от раза становится только хуже? 

    Уговоры не действовали. Витёк пришёл извиняться с сияющим всеми цветами радуги фингалом под глазом, однако принёс букет цветов. Скорее всего, подобным аргументом закончился разговор сына с папой, который исчерпал набор логических убеждений.

    На этот раз мальчика хватило на неделю. Он опять заскучал. Ещё эта Машка. Она всё время орёт, как ненормальная. Неужели не может понять, что папа хочет спать?

    Поезд ушёл без расписания, дав на прощание гудок в виде хлёсткой пощёчины неверному мужу, которая вызвала непредвиденную реакцию: гигант с разворота дал сдачи, не рассчитав силу удара. Его кулак впечатался в хлипкую девичью грудь, едва не проломив её. Настя сложилась пополам, проехала на попе несколько метров и въехала в стену.

    Витёк подхватил девочку, положил на кровать, зацеловывая, прося прощения. Настя пришла в себя, вышла в комнату родителей, — Виктор Николаевич, я ухожу. Принесите к папе Машеньку и наши вещи. Пожалуйста. — Родитель понял по её внешнему виду и выражению глаз, что произошло нечто неординарное.

    Рассказанное Настей напоминало Антону рисунок графика его отношений с Лизой. Те же супружеские качели. Уговоры, обещания, клятвы, очередное предательство, скандалы, вздорные обвинения, хлопанье дверью, возглас "пожалеешь". Классика жанра. Новым стал только прицельный удар в грудь. Синяк наливался довольно обширный.

    Выхода, если он и существовал в принципе, не было видно ни под каким углом.

    Настенька называла Антона папамама, ластилась, плакала, зарываясь в его грудь, а он, взрослый мужчина, ничем не мог ей помочь. В добавок к всем неприятностям его сократили на работе. Семья из четырех человек осталась совсем без средств. 

    Пришлось срочно налаживать бизнес, торговлю сигаретами. Была вызвана бабушка, иначе ничего не получалось, совсем.

    Антон с Настей по очереди торговали в палатке, бабушка вела хозяйство,  нянчилась с Машенькой. Крутились, как могли. Выживали. Время от времени появлялась Лиза с требованием денег за невмешательство в их дела. 

    Настя боялась её панически, пряталась, стоило лишь увидеть маменьку, услышать голос, который от частого употребления горячительных напитков приобрёл специфический скрипучий тон. 

    Проще было от неё откупиться, чем вступать в полемику. Стервозность Лизы переходила всякие границы. При встрече она сходу начинала обвинять и разоблачать. После краткого общения с ней всё валилось из рук.

    Настя держалась, как могла. По-прежнему случались слёзные вихри, вечера воспоминаний периода её большой любви, однако страсть постепенно стихала. Хотя, рецидивы случались.

    Молодожёны несколько раз тайком встречались на нейтральной территории, о чём Антон был осведомлён. Что делать? Он обречённо опускал руки и молчал. Больше у него не было сил контролировать процесс. Что будет, то и будет. Судьба.

    Фортуна ещё раз, похоже последний, вмешалась, чтобы показать абсурдность любовного мезальянса, когда Настенька заразилась скверной болезнью, которая не приходит сама по себе, её обязательно приносит в качестве презента любимый. Двух мнений быть не могло. 

    Девочка ни с кем больше не общалась. Ей повезло, что недуг почувствовала сразу, не постеснялась спросить совета у папамамы и бабушки. Настеньку даже не положили в больницу, вылечили серией уколов антибиотиками. 

    Любовь моментально растаяла, как сон, как утренний туман. В дальнейшем девочка вспоминала о папе своей дочки с приличной долей брезгливости.

    Болела недоверием ко всем мужчинам и депрессией Настенька очень долго. Бывшего мужа обходила стороной, включив его, как и свою мать, в чёрный список нерукопожатных персон. 

    Когда Антон женился, Машеньке уже было пять лет. Дочка жила с бабушкой на съёмной квартире. У девочки тоже появился поклонник. С ним она и связала свою жизнь. 

    Не без трений, но всё-таки Настя сумела установить прочные отношения со своим мужчиной. Они вместе построили дом,  выучили Машеньку в Университете. Жизнь налаживалась.

    А маменька, Лиза, её давно нет в живых. Полная свобода от всего и всех обходится очень дорого. Самое печальное, что платить приходится всем, кто по воле судьбы оказывается рядом.

Валерий Столыпин 

Что вы об этом думаете?

Комментарии: 7
Вход
Галина ∙ 14.05 20:10 ∙ #
Нечестно, про сына ни слова)))
Нечестно, про сына ни слова)))
Валерий
14.05 20:44 ∙ #
Наверно это уже другая история. Ему тоже пришлось нелегко. Но по-мужски проще. Точнее, даже не так, его жизнь сложилась иначе. Хотя, он тоже подранок.
Наверно это уже другая история. Ему тоже пришлось нелегко. Но по-мужски проще. Точнее, даже не так, его жизнь сложилась иначе. Хотя, он тоже подранок.
Галина
14.05 20:50 ∙ #
Валерий, только не расстраивайте. Пусть хоть у мальчика все будет хорошо.
Валерий, только не расстраивайте. Пусть хоть у мальчика все будет хорошо.
Валерий
14.05 20:55 ∙ #
Так и есть. У него двое детей. Он очень хороший папа.
Так и есть. У него двое детей. Он очень хороший папа.
Галина
14.05 21:02 ∙ #
Валерий, спасибо! Порадовали)))
Валерий, спасибо! Порадовали)))
Ирина ∙ 14.05 20:23 ∙ #
Хоть и грустная история, но с хорошим концом.
Хоть и грустная история, но с хорошим концом.
Валерий
14.05 20:45 ∙ #
Каждое испытание, начало чего-то нового.
Каждое испытание, начало чего-то нового.
ДОБАВИТЬ КОММЕНТАРИЙ
Подпишитесь на уведомления о новых комментариях к посту
Вход